И имя пришлось ей слегка изменить.

Решивши сынка Эухеньо назвать,

Она побежала скорее рожать.

Ребенок в итоге окреп и подрос,

И звери в лесу наблюдали курьез:

Животных он кушать совсем не хотел,

От мысли об этом лицом багровел.

Что ж, выучил он комариный язык,

В тусню комаров он успешно проник,

И клык был не нужен, а только слова...

Вампирша считала, что сын туповат,

Пыталась его на охоту водить,

Раскаялась, что поспешила родить.

Но все ж материнский довлел над ней долг.

Хотя и не вышел из сыночки толк,

Она прожила с ним достаточно лет,

Махнула рукой и купила билет

В один конец в Мехико. Там ее ждал

Тот, кто ее сердцем давно обладал,

Законнейший муж, мексиканский герой,

Немножко обросший седой бородой.

Укус ее сделал вампиром его.

С тех пор не желал он уже ничего,

Помимо горячей и алой крови.

Стал к монстрам с тех пор он довольно терпим,

Вступил в переписку он с беглой женой

О лучших вариантах диеты мясной,

Она ему выслала фото сынка.

Он будто бы снова влюбился слегка.

Почти каждый день письма слали они:

Он пишет ей - ради бога, вернись,

Она отвечает - вот сын подрастет...

И вот, наконец, восемнадцатый год.

Простились они, и уехала мать.

Остался один Похуеску страдать.

Хозяйство он вел и зверей привечал,

Построил он баню, гараж и спортзал,

Деревьев еще посадил дохрена.

По лесу с утра совершал променад,

А вечером он с комарами тусил,

И кровь, как комар, минимально он пил.

Со всеми был вежлив приятен и мил,

Бухать не бухал и вообще не жестил.

И так год за годом он существовал,

Но под конец все ж задепрессовал.

Любому из нас, как бы ни был он плох,

Всю жизнь одному провести западло.

Оставил он дом и зверей позади

И одиночный поход учудил.

***

Был лес живописен, и сосны крепки,

И кланялись вслед молодые дубки.

Порхали стрекозы вокруг, и пчела

Жужжала задорно, летя по делам.

Увы, постепенно темнело вокруг,

И чаща сгущалась. Промчался барсук -

Скорее укрыться в норе средь корней,

В норе безопасной согреться скорей.

И страх одолел Эухеньо в глуши.

Уже скоро ночь, а вокруг ни души,

Но чу!
– кто-то палой листвою шуршит

И веткой поломанной дерзко хрустит.

Застыл Похуеску на месте, дрожа,

От страха собрался ежа он рожать.

Тут, ветви раздвинув, навстречу ему

Шагнул человек, по гражданству удмурт,

По возрасту бабка, по гендеру - Ж,

С пропиской на тридцать восьмом этаже.

Она собирала грибы в том лесу,

Чтоб их добавлять в суп, там, или мацу.

Короче, обычный, читатель, грибник.

Факт этот, однако, не сразу постиг

Наш Э.Похуеску. Он грозно завыл

И бабку от страха за грудь ухватил.

Старушка сама не преставилась чуть:

Хоть женщина в возрасте, все-таки грудь...

К тому ж, незнакомец был темен лицом,

Сверкал он безжалостным белым клыком,

За ним мириады неслись комаров,

И красным светило из узких зрачков,

Разило от чудища за километр.

И ясно ей стало, что он людоед.

Она собралась его ебнуть клюкой,

Как вдруг чудо-юдо открыло рот свой,

И тенором бархатным молвило ей:

"Здорово, бабуля, хотите портвейн?

Мне мама оставила полбутыля,

Хотя я непьющий совсем экземпляр.

Портвейн прихватил я однако с собой,

А также вкуснейший пирог овощной,

Чтобы в дороге друзей угощать,

Которых надеюсь скорей повстречать".

Но бабку, похоже, портвейн не прельстил.

Она завопила вдруг что было сил:

"Изьвер и бакань, дурьяськыны, лакыр,

Сгинь, отвратительный мерзкий вампир!"

Наш Эухеньо слегка огорчился

И, жестко обломанный, в лес удалился.

Белку погладив, утешился он,

В итоге решив, что карга моветон