Богом дождя он работать изволил.

Чаша в руках у него непростая -

Туда сердца жертв приношения кидают...

Ох, что это я! Не кидают - кидали.

Уж многие годы тут не убивали.

Но можешь энергию ты ощутить.

Для этого надо отвара отпить.

Я знаю древнейший индейский рецепт.

Шаманской науки я младший адепт.

Как только отвара ты выпьешь, мой друг,

Твой станет богами украшен досуг.

Но ты не волнуйся, они уж не те,

Не требуют крови, сердец и костей.

Просто красивый цветной пантеон.

Ну что ж, выпей и закуси. Вот лимон".

Флягу Пчелиньо ему протянул.

Герой из нее обреченно глотнул,

Долькой лимона отвар закусил,

Снова присел и совсем затупил.

Скоро уж стало казаться герою,

Что все шевелилось вокруг, как живое.

Чак подмигнул и немного привстал,

Трон ягуаровый громко урчал.

На ноги поднялся наш Эухеньо,

И началось тут светопреставление.

Чудищей стадо неслось по стене,

Голос Пчелиньо под сводом гремел:

"Чак, добрый вечер! Я жертву принес!

(Я молодец, я такой виртуоз!)

Ты посмотри на него, дорогой -

Он же вампир и к тому ж голубой,

Негр, румын и цыган, полагаю.

Его я покушать тебе предлагаю!"

Тут осознал Эухеньо обман:

Гид оказался совсем хулиган.

Снова с предательством встретился он,

Вновь был нещадно судьбой ущемлен.

Тут уж не выдержал наш Похуеску -

Заговорил он достаточно дерзко:

"Буенос ночес, божественный Чак.

Вы в жертву хотите меня или как?"

Чак громогласно ответил ему:

"В жертву хочу и, конечно, приму!"

Хоть жертвой стать Похуеску боялся,

Жить средь предателей он заебался,

Поэтому тоном суровым изрек:

"Что ж, очевидно, исчерпан мой срок!

Давай, Чак Мооль, вырви сердце мое.

Оставь себе плащ, левый клык и белье.

Пчелиньо, предатель, козел и мудак!

Хотя бы родителям ты передай,

Что я до последнего думал о них.

Они мне последние скрасили дни".

Исторг Эухеньо большую слезу,

Пальцем еще ковырнулся в носу,

Слюни пустил, а затем продолжал:

"Мир этот мерзкий меня заебал!
–

После чего злобно выдавил прыщ.
–

Пусть я убог, но душою не нищ!

Однако смеется судьба надо мной!

Где бы я ни был, везде я чужой.

Друга пытался не раз завести,

Даже порою друзей коллектив -

Не суждено было сбыться мечтам,

Были мечты мои всем по хуям.

В душе не осталось мечты никакой.

Давай же убей меня, бог, боже мой!"

Чак удивленно бровями махал

И Похуеске ушами внимал.

"Что же не так?
– продолжал Похуеску.
–

Я ведь не груб, и совсем я не дерзкий.

Вежливость я проявляю всегда,

Не обижаю людей никогда.

Чак, ты ведь бог - не известно ль тебе,

Что изменить мне в унылом себе,

Чтобы найти хоть каких-то друзей?

Если не знаешь, скорее убей!

Жить потому что уж так нету сил.

Может урод я, а может дебил?

Может в моем воспитании пробел?"

Чак от такого вконец охуел.

Он в темноту кулаком погрозил

И громогласнейше провозгласил:

"Жрец мой Пчелиньо! Что это за хрень?!

Что, бля, за негроподобный олень?

Жрать я такое сейчас не могу.

Вдруг я желудок перенапрягу?

Храбрых сердец я вовек лишь вкушал,

Статных, красивых я воинов жрал.

Это унылое черное чмо

Хуже, блять, чем помидор с ГМО.

Думаю, что, его плоти вкусив,

Я могу стать неприятен и вшив.

Давай-ка отправлю его я к хуям.

Другие пусть им занимаются там,

А ты приведи мне кого повкусней,

А то станешь сам скоро жертвой моей!"

Тут Чак-Мооль заклинанье сказал,

И наш Похуеску мгновенно пропал.

Что стало с Пчелиньо, не знает никто.

Однако, читатель, я думаю, что

Все льется кровь жертв по ладоням Пчелиньо,

Как льется задорно строфа августинья.

***