"Киборги...они заполонили!" Таня вспомнила номер юмористов, и не удержавшись, внезапно хихикнула, и это в тот самый момент, когда один из врачей обследовал ее гениталии.

Снова покраснела - что подумает этот человек?! Он шарится в интимном месте, а пациентка хихикает? Извращенка!

Но человек ничего не подумал. Или ему было просто на все плевать. Молча закончил работу, пощелкал клавишами ноутбука и жестом пригласил Таню в соседнюю комнату.

Когда Таню отпустили из медицинского блока, Лена ждала в коридоре - такая же молчаливая, красивая и строгая, как мраморная статуя. Она и глазом не моргнула, увидев, что Таня обнажена, и когда та возмущенно спросила, куда дели ее одежду, и с какой стати заставляют ходить нагишом, бесстрастно ответила, что теперь, до особого распоряжения, Таня так и будет ходить нагишом, всегда и везде. И что она теперь должна забыть, что такое стыд. Главное для Тани теперь верно понять и выполнить приказ господина, потому что от этого зависит не только ее материальное положение, но и сама жизнь.

Очень это не понравилось Тане. Совершенно не понравилось! Нет, не то обстоятельство, что придется ходить голышом - здесь тепло, и на курорте наверное тепло, никакого дискомфорта Таня не ощущает (если не считать стыда за изуродованную ногу). Эти вот слова: "господин", и "зависит жизнь" - вот что ей не понравилось! О чем она тут же сообщила Лене, безмятежно шагавшей впереди на своих высоченных, как ходули шпильках.

А вот результат потом ее не то что не порадовал - потряс!

Лена остановилась, как вкопанная, так, что Таня едва не врезалась ей в спину, повернулась, и секунд пять молча смотрела в глаза претендентки на "жирную" зарплату. Их глаза были почти вровень - Лена чуть выше Тани. Если бы она была не на восьмисантиметровых шпильках, то ей пришлось бы заглядывать в танины глаза снизу. У Тани рост сто шестьдесят семь сантиметров, значит у Лены сто шестьдесят, не больше.

Удар был таким сильным, таким неожиданным, хлестким, что Таня не удержалась на ногах. Она упала на плотный коридорный ковер, зажав рукой горящую, как в огне щеку, и сквозь брызнувшие слезы смотрела на то, как Лена не медленно, и не быстро, спокойно и деловито выдернула из своей юбки узкий кожаный ремешок, подошла к лежащей на полу, сжавшийся в комок Тане и без замаха, сильно, даже не по-женски - сильно - ожгла Таню вдоль спины. Потом по ягодицам. По животу. По плечам. По ногам. Раз, два, три, десять раз!

Это было больно, ужасно больно и обидно! Удары сыпались один за другим, пока все тело не превратилось в сплошную горячую рану, и кое-где из вспухших рубцов выступила кровь. Только когда Таня уже почти потеряла сознание, Лена прекратила экзекуцию и медленно, аккуратно вдела ремешок на место, предварительно пропустив, протянув его через сжатую ладонь - видимо для того, чтобы стереть следы крови и пота, не испачкать юбку.

Таня так и лежала на полу, истерзанная, залитая слезами и с ненавистью смотрела на безмятежно улыбающуюся Лену.

– Это тебе первый урок - Лена усмехнулась, и сильно ткнула острым концом туфли в Танин зад - Вставай! Ты научишься принимать боль, как наслаждение! Этой боли будет много, столько, что в конце концов ты привыкнешь уходить в наслаждение, прячась от страданий. А еще - научишься отключать боль. Но пока - ты должна страдать. Иначе так и не поймешь, что теперь ты Никто, и звать тебя "Никак". Ты не имеешь права задавать вопросы, если я, или кто-то другой из твоих хозяев заранее не позволили тебе их задать. Ты подписала договор, кровью подписала, и теперь ты в нашей власти! Ты что думала, такие деньги платят просто так? Что ты будешь развлекаться на курорте, плескаться в бассейне, трахаться с мужиками, и ничем за это не заплатишь? Ошибаешься, детка, за все в этом мире надо платить. Иногда деньгами, иногда кровью, а иногда и самой жизнью. Душой. В твоем контракте есть условие - ты не станешь калекой, и не умрешь. Мы этого не допустим. Но если ты не будешь выполнять то, что должна - страдать ты будешь, как грешница в Аду! Ты будешь молить о пощаде, но ее не будет! Здесь нет жалости! Здесь нет гуманизма и всякой чуши, которую тебе впаривали всю твою дурацкую жизнь! Здесь есть только Господин, и его слуги, его рабы. Ты - рабыня! И чтобы это было понятно - начнем с малого. На колени! Быстро! Я сказала - быстро!

Лена снова хлестнула ладонью по лицу уже успевшую встать Таню, и та плюхнулась на четвереньки, задыхаясь от злости, мечтая только о том, чтобы доползти до мерзкой суки и впиться зубами ей в щиколотку! Выгрызть ахиллесово сухожилие! Сделать калекой! Чтобы она никогда больше не могла надменно шествовать на своих шпильках ценою в двадцать тысяч деревянных !

– Ползи за мной. На четвереньках, как собака! Слышала, что я сказала?
– Лена с размаху ударила носком туфли в бок Тани, и ту повело от боли. Что-то ощутимо хрустнуло, и Лена с улыбкой сказала:

– Наверное, ребро сломала. Ну, ничего! Заживет! У тебя их много! Зато теперь ты будешь помнить - кто здесь хозяева, и кто рабы! Мы не рабы, рабы не мы! Помнишь? Ага, вижу - помнишь. Так забудь! Рабыня! Грязная, жалкая, тупая рабыня! Ползи, и голову не поднимай! Смотри в пол!

Так-то ползти было совсем не трудно - ковер теплый, толстый, колени не уставали, но это унижение, это положение бесправного насекомого - нет, современный человек никогда не сможет понять, что такое рабство! Никогда! И никогда не сможет это принять!

– Ничего, научишься - будто услышала Лена - Это еще не боль! Вернее - не настоящая боль! Настоящую - ты испытаешь после, когда будешь готова. Сейчас ты ее не перенесешь, сдохнешь. Ну вот, мы и пришли. Голову не подымать! Смотреть в пол! Отвечать - да, моя госпожа! Или - да, мой господин! И никак иначе! Поняла?

– Да, моя госпожа - просипела Таня, подавив клокотавшую у нее в груди злобу.

– А ты крепкая...
– задумчиво протянула Лена - Мне будет интересно с тобой позаниматься. Ломать несгибаемых - что может быть лучше? Через пару-тройку месяцев ты будешь как шелковая, станешь мечтать вылизать мне туфли! Будешь упрашивать об этом! Думаешь, ты первая такая? Думаешь - тут не было сильных духом? И покруче тебя были. Но все превращались в то, что нам нужно!