У Тани мороз прошел по коже, забралась под одеяло, едва не стуча зубами. Съежилась комочком, как ребенок в утробе матери, обхватила себя руками за согнутые колени, закрыла глаза. Ей сейчас было так плохо, что не выразить словами! И пожаловаться-то некому!

Маме если позвонить? И что скажет? "Мама, я тут подписала контракт, по которому меня могут трахать все, кому не лень! Я хожу голая, меня избивают, я ползаю на четвереньках, как собака, и сегодня меня трахнет человек, которого я боюсь, как огня!" И что тогда сделает мама? А вот и не известно. Вначале, конечно, покроет Таню матом - когда мама в ярости, она это умеет делать почище грузчика Варфоломея Пичугина, известного алкаша-охальника. А потом поедет искать непутевую дочь, разбрасывая по инстанциям жалобы на неизвестных, похитивших дочь. Ей везде откажут, потому что дочь сама сказала о контракте, насчет же рабства никто не поверит - это не Африка девятнадцатого века, и не остров Тортуга. И даже не Кавказ, где до сих пор по рассказам очевидцев держат рабов. Это Москва, и рулят в ней корпорации, такие, как эта! Способная, вот так запросто дать неизвестной девчонке сто тысяч долларов, будто это три рубля!

Нет, это ерунда. Ничего хорошего из обращения к маме не получится. Одни неприятности. Если вляпалась - так самой и расхлебывать. В конце концов - не вечно же это рабство, когда-то оно закончится! Пять лет - это уж точно в контракте прочитала, прежде чем поставить подпись и отпечаток пальца кровью.

Кстати, забыла - отпечаток-то есть! Так что подделать контракт и хозяева не смогут! Отпечаток пальца на крови стоит на обоих экземплярах! Так что не все так уж и плохо!

Открылась дверь, и в комнату вкатился большой столик на колесах, уставленный накрытыми крышками судками, тарелками, чашками и чашечками. Толкал столик молодой мужчина в бело-черной форме с узкой металлической табличкой на груди: "Николай". Таня когда-то знала, как называется эта табличка, но забыла. "Беджик", что ли? Или другое название?

Вторым посетителем была девушка лет двадцати пяти, одета тоже в форму, только вместо брюк - короткая юбка с черными чулками. Она была красива, коротко стрижена, почти как Таня, и очень напоминала в своей черно-белой форме старшеклассницу-выпускницу. На голове пилотка, как у стюардессы, и выглядело это все очень соблазнительно - и не только с точки зрения мужчин.

Таня представила, как появилась бы в такой форме где-то в Красноармейске, и едва не хихикнула - все мужики были бы ее! Все-таки форма очень к лицу красивым девушкам - она их делает еще красивее!

– Где прикажете накрыть?
– голос мужчины был ровным, спокойным и бесцветным - таким, каким, как Таня заметила, разговаривают все в этом здании, начиная с этой паскудины Лены, и заканчивая персоналом медицинского блока.

– Где-нибудь!
– пискнула Таня, неопределенно махнув рукой. Мужчина кивнул, будто этот ответ был самым информативным на свете, и покатил тележку к столу полированного дерева, стоявшему посреди комнаты прямо напротив телевизора. Вдвоем с девушкой они быстро и ловко выгрузили содержимое тележки на стол, расставили тарелки, бокалы (Зачем столько бокалов - подумалось Тане - Я же одна!). Закончив расстановку, мужчину повернулся к Тане и так же бесцветно спросил:

– За вами нужно будет ухаживать?

– То есть?!
– не поняла Таня, натягивая на голую грудь тонкое одеяло. Потом сообразила, залилась румянцем - Нет, не нужно! Я сама себе все налью!

– Вам найти шампанское, которое вы хотели?

Таня подумала, и кивнула:

– Найдите. И откройте, пожалуйста. И это...лобстер...как его есть?

– Я вам разделаю - кивнул мужчина, и Тане на секунду показалось, что в его глазах блеснул живой огонек. Вероятно - показалось, потому что он не дрогнул ни одним мускулом лица. Как и его спутница, застывшая каменной статуей.

Мужчина исчез в кухне, и появился через минуту с запотевшей бутылкой вина в руках. Ловко откупорил, не сбив пробкой люстру и не засветив ей в здоровенный экран телевизора (Таня подсознательно этого ждала и внутренне приготовилась к разгрому), налил половину высокого бокала шампанского, пристроил бутылку в корытце, наполненное льдом.

– Прошу вас!
– он сделал приглашающий жест - Лобстера нужно есть горячим, как только он освобожден из панциря. Остывший лобстер не так вкусен, как горячий. Или вы предпочитаете вначале съесть борщ и пирожки?

И снова Тане показалось, что мужчина над ней смеется. И было над чем - пирожки из Макдональдса! Сцука, позорище! Она что, ничего вкуснее не представляет, колхозная кочерыжка! И опять покраснела, как рак.

А потом в голову пришла мысль: "Да кто они такие?! Слуги! Они МНЕ прислуживают! И чего я их стесняюсь?! Это они должны меня стесняться! Пошли они все нахрен!"

Таня спокойно выпростала ноги из-под одеяла, отбросила его, прошла к столу, голая, красная, но гордая, как императрица на балу. Слуги ничем не выдали своего отношения к тому, что прислуживают голой девице, и Таня уселась на стул с высокой спинкой, который ей пододвинул мужчина. Он жестом фокусника снял крышку с одной из тарелок, и по комнате поплыл восхитительный запах, похожий, если быть честной, на запах обыкновенных вареных речных раков.

Впрочем - лобстер и был таким раком, насколько помнила Таня - Только морским, и очень большим. Огромным! А заказала она его потому, что для нее эта здоровенная красная хреновина была неким символом недостижимого, тем, что она скорее всего никогда в жизни не попробовала бы. Хотела заказать устрицы, но только подумала о том, что они живые, и надо есть их живьем - тут же отбросила глупую мысль. Чуть не стошнило! Ну как можно есть живое существо прямо так, живьем, без готовки! Мерзость, на самом-то деле! Эти иностранцы такие извращенцы!