Просыпаясь утром, я придирчиво проверял свои сны — все было правильно, как наяву. А когда я во сне совершал ошибки, то потом весь день думал, как их исправить.

Мне снились производственные совещания. Выступает Гнат и кричит, что раз я инженер и получил диплом, то обязан сделать подъемник до тридцать четвертого этажа. Я пытаюсь ему объяснить, что нет еще таких подъемников, а строитель не может проектировать механизмы. И снова, как наяву, я думаю о страшной мести: помочь Гнату поступить в строительный институт, а когда Гнат его закончит, потребовать, чтобы он спроектировал какую-нибудь сложную машину.

Я вижу лица, они странно ярко освещены. Невозмутимое лицо Моргунова. По тому, как медленно он поглаживает черный ежик своих волос, я знаю, что ему выступление Гната приятно; сердитое, в красных пятнах лицо прораба Анатолия, вот сейчас с места он досадливо скажет:

«Ну зачем ты болтаешь, Гнат? При чем тут Виктор Константинович?»

«Как при чем? — громко, но уже не так уверенно произнесет Гнат. — Зачем же учат на инженеров и дипломы дают?»

«Глуп ты, Гнат, с твоими дипломами», — категорически заявит прораб Анатолий.

Гнат, снисходительно улыбаясь, вернется на свое место.

Я вижу довольное лицо его дружка Чувикова. «Вот какой это парень Гнат! Смотри, как он говорит с начальством!» — написано на нем. А рядом, вытягивая тонкую детскую шею, испуганно смотрит Петька.

Только один раз сон был не реален. Мне приснилось, будто Гнат пришел с повинной и громко сказал:

«Ладно, инженер, больше не буду на тебя кричать, возвращайся на стройку».

Утром я ехал на работу и все время улыбался — да, во сне была промашка. Гнат не мог признать свою неправоту.

Меня вызвал к себе председатель комитета. Поднимаясь к нему, я вспомнил, как обидно-вежливо принял он меня в первый раз, и решил держаться холодно и неприступно.

Если он будет спрашивать, как мне работается, скажу: «нормально» — и ни слова больше. А хорошо, если бы он обратился ко мне с какой-нибудь просьбой, любой. Как бы она ни была сложна, я бы вежливо и коротко согласился.

Юрий Александрович и, вправду первым долгом спросил, как мне работается.

— Хорошо, — коротко ответил я, пристально глядя в окно.

— Так уж и хорошо? — насмешливо и вместе с тем участливо переспросил он.

— Хорошо, — повторил я. Пока я держался.

Он улыбнулся.

— Читал ваши предложения. Неплохо. И изложено культурно.

— Это Алексей Романович исправил. У меня было совсем плохо, — угрюмо сказал я. Черт его побери, чего он так участливо со мной разговаривает? Еще немного, и от моей сдержанности ничего не останется.

— Ну это вы, наверное, скромничаете. — Он взял со стола листок: — Тут к нам обращаются с просьбой…

Я свободно откинулся на спинку кресла. Ага, вот сейчас он меня попросит. Держись: холодно согласись и сразу прощайся.

— Просят помочь ускорить изготовление стальных колонн для каркаса.

— Кто просит? — без особого интереса спросил я.

— Моргунов просит, ваш бывший начальник, — председатель пристально смотрел на меня. — И я хочу, чтобы вы выехали на завод и помогли ему.

Я вскочил, забыв свое намерение быть сдержанным.

— Разве никого другого нельзя послать? Почему меня?

Я еще что-то говорил. Он не перебивал меня. Когда я кончил, он тихо спросил:

— Скучаете?

— Очень… очень скучаю.

— Понимаю. — Он рассказал мне о себе, как его перевели в комитет со строительства, как трудно ему было привыкнуть.

Мы снова стали единомышленниками. Мне было хорошо, и я рассказал ему даже о своих снах.

Задание, которое мне дал председатель, заключалось в следующем: выехать в Воронеж на завод, которому комитет поручил изготовить каркас, оглушить руководителей завода важностью заказа или, сообразуясь с обстановкой, очаровать их, но добиться подписания графика изготовления каркаса.

Я летел два часа в герметической коробке, именуемой ИЛ-24, в которой было так душно, что хотелось, как в трамвае, открыть окно или повернуть рукоятку для внеочередной остановки. Это был мой первый выезд из Москвы за долгие годы.

Я наклонился к окошку: интересно как! Несмотря на высоту, хорошо просматривались города — дымились трубы заводов, на стройках работали краны; поля перерезали белые рубцы дорог, а по дорогам двигались автомашины; на сотни километров зеленой тенью замерли леса. И это сочетание городов, возделанных полей и нетронутой природы создавало неповторимую картину.