И вдруг посетитель рассмеялся. Это было так странно, что я прервал начатый телефонный разговор, а инспектор и водитель замолчали.

— И это у вас так всегда, Виктор Константинович? А я приехал к вам поучиться, — весело сказал посетитель.

Он встал и подошел к окну.

— Иди сюда, друг, — подозвал он водителя. — Смотри, это твоя машина пустая стоит, а за ней целый хвост?

— Ах, черт! — Водитель выскочил из комнаты.

Вышел и инспектор, взяв с меня совершенно невыполнимую клятву — исправить в течение дня пути всех кранов.

Только преподаватель еще минут десять теребил меня.

— Пропали, понимаете, двенадцать студентов, — жаловался он, очень четко выговаривая каждое слово и показывая подозрительно белые, ровные зубы…

Посетитель представился. Мы долго ходили по стройке. Я рассказал ему о первых своих шагах, о том, как на строительстве кинотеатра чуть не развалил свой коллектив, о системе в работе и законах главного инженера.

— Мы с вами единомышленники, — сказал председатель. — Трудное дело строительное, правда? — задумчиво добавил он. — Неприятностей уйма, радостей мало. Нужно очень любить стройку, чтобы тут работать.

На прощание Юрий Александрович просил заглядывать в комитет.

— Чем черт не шутит, может быть, пригожусь, — улыбаясь сказал он.

Сейчас, когда нужно было устроиться, я вспомнил о нем и поехал в комитет.

Еще долго после визита к председателю меня не покидало чувство мучительной неловкости.

Нет, внешне все было в порядке. Он, правда, не встал и не пошел мне навстречу, как это обычно показывают в фильмах, но добродушно улыбнулся:

— А, Виктор Константинович, рад вас видеть. Рассказывайте, как у вас дела?

Наверное, изобретатели кожаных кресел предполагали, что посетители будут сидеть свободно откинувшись назад и: вести непринужденную беседу. У нас беседа не получилась, и сидел я на краешке, мне было очень неудобно.

По мере моего рассказа добродушное выражение исчезало с лица председателя.

— Да, — задумчиво произнес он, — сложная ситуация. Принципиальность — это, конечно, хорошая вещь. Но не кажется ли вам, что работа иногда требует взаимных уступок? Ведь Моргунов дал вам возможность довести до конца испытание бетонной установки, хотя он был против нее. Ну, а что сделали вы? Хлопнули дверью, ушли!

Я молчал.

Председатель закурил папиросу, помедлил и снял телефонную трубку.

— Иван Степанович, здравствуй. Помнишь, мы с тобой говорили, что следовало бы омолодить наши кадры… Да, да, есть кандидатура, он к тебе зайдет.

Он положил трубку.

— Зайдите в отдел кадров, там с вами подробно поговорят.

Я почувствовал, что той доверительности единомышленников, которая возникла у нас на стройке, уже не было.

Председатель встал.

— Желаю успеха, — вежливо сказал он…

Потом, уже на улице, я мысленно затеял спор с самим собой: «Ну чего же ты молчал? Почему ничего ему не ответил? Чего молчал, черт тебя побери! Ведь ты уверен, что поступил правильно. Ты ушел потому, что принципиально не мог согласиться с Моргуновым. Ведь так? Ты сделал это в ущерб себе… Постой! Что такое сказал председатель о Моргунове… Да, крути не крути, Моргунов мне уступил, когда внедряли бетонную установку. А я? Председатель сказал, что я хлопнул дверью… Хорошо, что он не знал об аварии крана. Что бы он тогда сказал?»

Тут на остановке я увидел свой автобус, и притом, что бывает крайне редко, полупустым. Машинально я ускорил шаг, но сесть не успел. Автобус сорвался с места, что-то грозно зарычал и промчался мимо.

Я пошел дальше. Нужно было все осмыслить. Неприятно это, читатель, быть в роли человека, с которого стаскивают геройскую тогу.

— Вот ваш стол, — сказал мне Чирков, заведующий отделом. У него был чрезвычайно озабоченный вид. Потом я убедился, что озабоченность была основной чертой его характера.

Он постоял около стола, похлопал его загоревшей мускулистой рукой и ушел.

Мой стол! У меня было много столов, в прорабских, в кабинете главного инженера, но никогда, знакомя меня с новой работой, мне не говорили о столе.

Насколько я помню, ни в одном произведении стол не описывался, и я позволю себе это сделать, хотя бы для того, чтобы восполнить пробел в литературе.

Верхний левый ящик его был плоским, высотой всего пять сантиметров. Здесь лежали карандаши, очень остро отточенные, готовые к делу. Мне даже показалось, что шевельни я пальцем, и нужный карандаш сам выскочит из ящика. В нижних ящиках лежали тощие картонные папки. Они встретили меня радостно. Еще бы! Какой папке приятно, что она даже не имеет названия, одни многоточия: «Дело №… Объект… Начато…» Справа стол имел открытые полки, здесь стояли справочники, толстые, солидные, готовые в любую минуту прийти на помощь владельцу стола. Крышка стола палевого цвета была покрыта лаком. В целом стол имел солидный, мужественный вид.