Тут раза два в году Петр Иванович слышал приятное.

Обычно председатель комиссии поднимал тост за «прораба-генподрядчика Петра Ивановича, который…». После третьей рюмки к Петру Ивановичу подходили прорабы-субподрядчики: отделочник, сантехник, электрик. «Хоть ты, Петр Иванович, и строг больно, — говорили они, — но справедлив. Понимаем — генподрядчик! Ничего не поделаешь. Твое здоровье, Иванович!»

Но с некоторых пор, уже лет, наверное, десять, стол не накрывался. Комиссия уезжала, кисло улыбаясь. Правда, потом прорабы складывались по трешке и конторский Олег бежал в гастроном. Мастер Иван Иванович, по старой привычке считавший себя прикрепленным к пожарникам, пробовал было приглашать их остаться, но молодые лейтенанты — капитаны уже ушли на пенсию — отказывались. Они холодно улыбались и обещали через два дня приехать проверить, как выполняются их указания. От этих стеклянных улыбок по спине мастера пробегал холодок.

Долго ли на трешку можно погулять? Через час все расходились. Оставались только Петр Иванович и сторож, обычно пожилая женщина. Петр Иванович ходил по этажам, проверял, не текут ли краны. Не дай бог, ночью — авария! Из поколения в поколение прорабов передавалась страшная история: когда-то, где-то, кто-то не проверил краны. Двое суток с двенадцатого этажа лилась вниз вода (конечно, вода текла именно с самого верхнего этажа!), и когда пришли утром в понедельник — все залито.

Дом был пустынен и безмолвен, только под ногами шуршала бумага, положенная на паркет. Так получалось, что Петр Иванович словно прощался с каждой квартирой. Что-то странное было в этой тишине, в пустых, совершенно пустых комнатах…

Где-то, может быть, в этот день людям, счастливым и радостным, вручались ордера. Для них этот построенный дом был близок. Часть его, отгороженная перекрытием и несколькими перегородками, называлась квартирой. «Их квартирой», где каждый метр, каждый угол были заранее распланированы: тут тахта, тут сервант, а здесь — вот здорово, ниша! — обязательно будет книжная полка.

Наконец Петр Иванович выходил из дома. В последний раз, уже направляясь к остановке автобуса, он оглядывался. Дом был незнакомым и странным — без крана! Только что, до комиссии, это еще была стройка, сейчас — дом. Он стоял темный, безмолвно что-то спрашивал Петра Ивановича, а может быть, звал… Нет, Петр Иванович к нему больше не придет, он не любил холодных, законченных домов. Завтра — уже будет другой «объект», новая стройка.

Теперь же получалось, что все, чем он втайне гордился, — построенные им дома не давали, оказывается, людям радости.

Вчера Самотаскин на Амурской исправлял столярку. Все трое — бабушка Дина, внучка Дина и Тимофей — с интересом смотрели, как Петр Иванович ловко снимал дверные полотна, оконные рамы, уверенно строгал и ставил снова на место. Бабушка Дина, приветливо улыбаясь, сказала, что у Петра Ивановича «золотые руки». Внучка Дина с серьезным видом сказала, что «дядя Такса исправил хорошо», но на всякий случай попросила телефон. Что хотел сказать Тимофей — неизвестно; наклонив голову, он пытливо смотрел на прораба. В тот момент Петру Ивановичу показалось, только ему и Тимофею было ясно, что столярные изделия искривились и, как ни строгай, по-настоящему их не исправишь.

Потом он исправлял двери у старухи, той, что сверху. По окончании работы она совала в карман Петра Ивановича мятую трешку «на бутылку» и никак не могла понять, почему он не берет.

— Ты уж прости, — говорила она, — больше у меня сейчас нет. Потратилась я… — Почему-то шепотом советовала: — Ты у Дины сколько взял? У нее десятку бери, не меньше, у нее есть…

Дина Александровна пригласила его на чай. Они сидели вдвоем за столом. Петр Иванович сначала молчал, но после третьей чашки вдруг начал рассказывать о вечной стройке, о своем отпуске, о трех построенных им домах, которые он впервые посетил. Вернулись после прогулки внучка Дина и Тимофей, они прошли в другую комнату, там о чем-то беседовали… А Петр Иванович все рассказывал. Дина Александровна изредка для виду подносила чашку ко рту. Она думала, что этот на первый взгляд сухой и невзрачный человек вдруг так странно раскрылся — оказался интересным. Думала то, что обычно в таких случаях думаем все мы, — нельзя судить о человеке по внешнему виду, но что обычно мы всегда забываем. Этот — глуп, этот — умен, этот — жаден, тот — душа нараспашку. А случай или судьба вдруг раскрывает нам человека совсем иным и щелкает нас по носу.

Петр Иванович замолчал.

— Но ведь это все можно исправить, — мягко сказала Дина Александровна. — И вы снова будете…

— То, что уже построили, исправить нельзя… — Он встал. — Спасибо вам за чай и что выслушали…

— Так и весь свой отпуск проведете?

Петр Иванович промолчал.

Дина Александровна и Тимофей — внучка Дина заснула — проводили его к остановке. Минуту-две он еще видел их, потом автобус пошел скорее, они исчезли.

Звонок. Кто это может быть? Звонок. Петр Иванович поднялся, открыл дверь.

— Вы извините, уважаемый Петр Иванович, — сосед Миша кланялся. — Не открывается!

— Что?

— Дверь, Петр Иванович, — жалобно ответил сосед.

— Ключ?

— Есть, Петр Иванович, но не открывает. Вышел за газеткой и вот так в пижаме хожу по площадке…

Они вышли на лестницу.

— Вы так и не поехали в отпуск, дорогой Петр Иванович? — спрашивал сосед, нежно взяв Петра Ивановича за талию. — А вы стали забывать, уважаемый Петр Иванович…

— Ключ!

Миша быстро протянул ключ.

Петр Иванович вставил ключ в скважину и легко открыл замок.

— Да вы просто чудодей, уважаемый Петр Иванович… Но стали забывать… — Миша, тонко улыбаясь, жал Петру Ивановичу руку.

— Что?.

— Телефончик той девушки, что приходила к вам… Помните?

Миша приторно улыбнулся. Петру Ивановичу вдруг показалось, что историю с дверью Миша придумал. Просто нужен ему телефон этой чертовой Аксиомы. «Забыть не может!» — иронически подумал Петр Иванович. И еще он подумал и удивился, что, рассказывая вчера Дине Александровне обо всех — композиторе, летчике, Новом начальнике, даже об Алешке, — он почему-то ни слова не сказал об Аксиоме.