Я молчал.

— Вот видите, — сказал он. — Сразу пасуете. Выходит, грош цена этому соковскому закону.

Деваться мне было некуда.

— Хорошо, за фонд зарплаты вы не отвечаете, но смотрите, все наряды проверю лично.

Он усмехнулся:

— Это ясно.

Когда мы прощались, он задержал мою руку и многозначительно сказал:

— Придется за нарядами сидеть вечером… А мой сосед Викторов, прораб из другого СУ, вон, видите, его дом, будет уходить вовремя. Зарплата у нас одинаковая.

Я опустил глаза, а он снисходительно улыбнулся. Мы оба хорошо знали, что, хотя я носил звание «главного» и мне ежегодно доверяли пять миллионов рублей, я ни одного рубля не мог истратить на поощрение служащих, что бы от этого ни зависело.

Скрепя сердце прорабы взялись за бумагу. Многострадальное это слово «бумага», сколько ему, бедному, пришлось испытать насмешек. Поколения фельетонистов оттачивали свои перья, «выводя на чистую воду» всяких бумажных руководителей.

Но пора поднять голос в защиту бумаги умной и деловой. Наряды, подробная заявка на материалы, график, план — все эти бумаги очень нужны.

Я видел, как помрачнели лица наших лихих витязей-прорабов, когда их оторвали от телефонов, от перебранки с водителями и снабженцами и заставили (о ужас!) думать, считать и писать — то есть заниматься «бумажным» делом.

Артачился только один прораб Анатолий, и то по привычке.

— Хватит, — шумел он. — Выписала Нина аккордный наряд бригаде Королькова, чего вы еще хотите?

Мы стояли на девятом этаже институтского корпуса, на горе. Далеко вперед на десятки километров просматривался город. По привычке я считаю башенные краны. Кажется, что они работают без людей. Но нет, это время еще не пришло: у каждого крана был свой непокорный прораб, своя бригада и своя крановая судьба.

Один кран работает, другой часами стоит, печально задрав к небу стрелу. Но даже краны, которые хорошо работают, обязательно простаивают.

Я завидую вам, заводские инженеры: у вас ритмичный конвейер, отработанная технология, строгая регламентация. Строителям нужно научиться работать по-заводски.

Я вздыхаю: труден путь, с этой регламентацией я опротивел всем и, кажется, даже себе.

Может быть, эта мысль пришла и Анатолию.

— Знаете что, — вдруг примирительно сказал он, — давайте спросим у бригадира. — И громко крикнул: — Сергей!

Сергей Корольков стряхнул с комбинезона пыль, поправил старый офицерский ремень с большой медной звездой и подошел к нам:

— Все спорите?

— Да, спорим. Слушай, Сергей, будешь судьей? — Анатолий повернулся ко мне. — Ну что, Виктор Константинович, возьмем Сергея в судьи? По рукам?

Мне известно, что по всем литературным канонам я должен быть твердым, как бетон марки «400». Я должен быть очень серьезным и не идти ни на какие компромиссы. Прошу меня извинить, читатель, но я рискнул.

— Согласен.

— Так слушай, Сергей, — начал Анатолий. — Вот у тебя бригада пятьдесят два человека. Они разделены на звенья и работают в три смены. Так? Виктор Константинович говорит, что аккордного наряда мало; он требует учитывать работу каждого звена, а зарплату делить в зависимости от того, что сделало звено. Он не верит тебе как бригадиру, он утверждает, что у рабочих в большой бригаде нет стимула. Ну, скажи, скажи ты, бригадир, что он не прав. Скажи ему… — Анатолий нервничал. — Ну что же ты! — нетерпеливо воскликнул он.

— Виктор Константинович прав, — тихо сказал Корольков. — Я сам об этом думаю.

Николай Николаевич заболел. В тресте стало скучно. Меня вызвал заместитель управляющего Моргунов, который, как утверждали некоторые сотрудники треста, любит «разносить» и сам при этом любуется своей свирепой решительностью.

Когда я зашел в кабинет Моргунова, он, не ответив на приветствие, недовольно спросил:

— Слушай, начнешь ли ты наконец заниматься делом? На тебя жалуются, что ты там мудришь с какой-то системой, на аккордные наряды всех перевел!

Нетерпеливо поглаживая черные, коротко остриженные волосы, он невнимательно выслушал меня.

— Это все ерунда! — срываясь, закричал он. — Нужно сдавать корпус раньше срока. Вкалывать! А остальное приложится.

— Что толку, если я буду «вкалывать»? — сдерживаясь, ответил я. — Я руками не работаю, я должен думать. И не кричите, пожалуйста, это ни к чему.

Моргунов удивленно выпучил глаза.

— Лезешь в бутылку? Ну что ж, приструним. — Он снял телефонную трубку. — Александр Михайлович, зайди-ка… брось, иди сейчас, говорю.