— Прибыл самолет София — Москва, — сообщил невидимый репродуктор.

— Ну вот, сейчас допью чашечку, и можно идти. — Померанцев поднялся, поправил пенсне. — Пойдем!

У контроля уже собрались встречающие. Померанцев потащил меня вперед.

— Это когда-то старинные мастера, Виктор, прятали свои секреты производства. Вот умерла одна старушка, унесла в могилу секрет изготовления сусального золота… Что же ты думаешь, Виктор, десятки лет целый научно-исследовательский институт изучает это дело. Так пока и не открыли. А я нет. — Выпитый коньяк, видно, начал разбирать Померанцева. — Я открою тебе секрет, как определить человека, прилетающего из-за границы. Хочешь?

Я промолчал. Первые пассажиры уже входили в аэровокзал.

— Ну что нам известно, Виктор? Молода, хороша собой. И много и мало, верно? Вот идет молодая женщина. Ничего, правда, Виктор, но это не наша болгарка. Когда люди впервые прилетают в чужую страну, у них обязательно на лице неуверенность, боязнь, что их не встретят и они так и останутся в аэропорту, не зная языка. Вот мой секрет, Виктор. Смотри на выражение лица.

Пассажиры пошли гуще. Среди них было много молодых интересных женщин, но Померанцев только отрицательно качал головой.

— Нет, говорю — нет, Виктор. Не хватай меня за руку.

— Может, объявить по радио? — предложил я.

Померанцев не обратил внимания.

— Эта — нет… Нет… Эта? Нет!

Поток пассажиров редел. Мы постояли еще минут десять.

— Не прилетела, — авторитетно заявил Померанцев. — Может, еще поговорим? — спросил он, показывая на столик.

— Нет, я спешу.

— Ну, как знаешь. — Померанцев помрачнел. — Я, может быть, тоже спешу. Пошли!

Машина понеслась быстро, заглатывая дорогу, замелькали перелески, милые, родные. Они иногда выходили прямо к дороге, словно приглашая остановиться.

Померанцев сидел надутый, молчал. Мне вдруг вспомнился вчерашний вечер.

— Куда идти? — неуверенно спросила Мария.

Мы не успели войти в комнату, как раздался телефонный звонок.

— Это он, не берите трубку, — попросила Мария.

Я снял трубку.

— Виктор, — послышался голос Аркадия, — Мария у тебя?

Мария отчаянно закачала головой.

— Скажите — нет, — прошептала она.

— Да, — сказал я в трубку.

— Она скоро уходит?

— Да… да, — утвердительно закивала головой Мария, — скажите — да.

— Нет, — ответил я Аркадию.

— Проводишь ее потом домой. Обязательно домой!

— Что он сказал, что он сказал? — спросила Мария.

Я постоял несколько секунд молча.

— Слушай, Аркадий, а не кажется ли тебе…

Он сразу прервал меня:

— Мне ничего не кажется. Слышишь, ничего не кажется! Я уверен, слышишь, уверен, что ты не сделаешь мне больно…

Машина выехала на Ленинградский проспект. Исчезли зеленые рощицы, поля. Справа и слева — дома, только дома.

Я видел Марию, когда она прощалась. На ее лице появилась странная улыбка, чуть осуждающая, знающая что-то неведомое мне, немного даже покровительственная…

— Я провожу вас, Мария.

— Нет.

Я все же вышел с ней. На улице было пустынно, — и как всегда поздние улицы казались мне загадочными. Мы шли молча. У своего дома Мария остановилась.

— Вы ее очень любите? — вдруг спросила она, угадывая, о чем я все время думал.

Я промолчал. Она подошла к подъезду, но, сделав несколько шагов, быстро вернулась, странно улыбнувшись, сказала:

— Вы с Аркадием все решили по-инженерному: логично и ясно. Правда? Он меня любит, вы — нет… Он ваш товарищ. Я ему нужна. Вот вы взяли статуэтку и переставили… Нет, статуэтка — это из другой жизни, лучше сказать, взяли машину, которая не нужна на вашей стройке… Да? Не нужна? И отправляете к Аркадию, туда, где эта машина нужна… Это очень-очень разумно и, главное, по-деловому, технологически правильно. Только вы вдвоем, такие милые, хорошие, о самой машине не подумали. — Мария на миг остановилась, потом резко сказала: — Вы вдвоем ошиблись, промашку дали.

— Мария, послушайте…

— Идите, пожалуйста! Слышите, уходите! Или я сейчас наговорю вам дерзостей. Уходите!

— Я не пойду, пока вы меня не выслушаете.

Она быстро пошла по лестнице. Хлопнула квартирная дверь, на третьем этаже зажглось окно.

Я сел на скамейку. В окне напротив дрогнула занавеска, один раз, другой, потом потух свет.

Устроился на скамейке поудобнее. Конечно, она здорово все сказала, не в бровь, а в глаз. Весьма острая девица! Теперь для того чтобы хоть как-нибудь «спасти лицо», мне придется ждать тут.