Вряд ли из сотни москвичей больше одного-двух знают о переулке Фалеевском, что у Каменного моста. Вы идете, задумавшись, по набережной; массивные старые здания, вросшие в землю глубокими подвалами, — и вдруг!.. Узкий переулок — и точно по его оси великолепно прорисовывается колокольня Ивана Великого.

Я часто прохожу тут и всегда думаю: случайно или намеренно когда-то сделали так строители?

И вообще мне сегодня с утра все нравится. Я даже философствую. Что веками воспевали поэты? Любовные утехи, сражения, пиры, где хмельные вина разливали по серебряным кубкам, а на стол подавали целых павлинов, тех самых, что мы сейчас видим в зоопарках. А вот правильно принятое деловое решение? Воспевалось ли оно когда-нибудь? А ну-ка, давайте припомним: поэт… поэт… — нет такого поэта!

О, если бы я умел писать стихи, какую поэму я написал бы! Ибо мне хорошо и радостно, я принял решение.

Сколько сейчас?.. Восемь. Тогда в трест, скоро приедет Костромин.

Костромин сидел за столом управляющего. Он был, как всегда, гладко выбрит и аккуратно одет, но щеки его ввалились. Странная торопливость появилась в его движениях, а когда звонил телефон, он вздрагивал.

— Здравствуйте, Владислав Ипполитович! Я хотел вам сказать…

— Извините, — перебил он меня, — сначала о людях. Придется еще добавлять… Трошкин, представитель главка, мне жить не дает. Откуда взять, Виктор Константинович? Посоветуйте. — Костромин умоляюще посмотрел на меня.

— Я хотел вам сказать, Владислав Ипполитович, что я решил эти четыре дома взять на себя.

— Как «взять на себя»?

— Очень просто. Ведь производство за главным инженером. Вот я и решил…

— А отвечать кто будет?

— Я.

Он быстро выпрямился:

— Вы нашли способ, как сдать их в оставшиеся три недели? Нашли? Да?

— Нет, их закончить за три недели невозможно.

— Я тоже понял, — он снова ссутулился. — Какой же вам смысл?

— Мы угробим трест, Владислав Ипполитович.

Зазвонил телефон. Костромин вздрогнул, положил руку на трубку, но быстро отнял ее.

— Я вас прошу… это, наверное, Трошкин. Ответьте ему!

Я снял трубку:

— Слушаю.

— Это кто? — раздался в трубке энергичный голос Трошкина. — А, это ты, Виктор Константинович! Как живешь?

— Хорошо.

— Слушай, куда пропал Костромин? Тут людей не хватает, он обещал…

— Мы как раз этот вопрос обсуждаем, Семион Макарович.

— А, хорошо, молодцы!

Он повесил трубку.

Пока я разговаривал, Костромин смотрел на чистый листок бумаги, лежавший перед ним.

— Так договорились? — спросил я.

Он помолчал, затем отрицательно покачал головой:

— Нет.

— Как нет?!

Все рушилось: мое решение, обещание, которое я дал вчера бригадирам. Я пытался ему доказать, но Костромин, глядя на стол, повторил:

— Нет.

— Но почему?

— Это значит расписаться в собственном бессилии, — устало сказал он. — Самому расписаться… Будет и вам шестьдесят, тогда вы поймете. А может быть, раньше.

Я ушел. Вызвал Васильева и долго, в повышенном тоне; выговаривал ему, что заставил меня пойти к Костромину.

— Позвольте, — улыбнулся Васильев, — я, кажется, ничего не говорил, и разве можно кричать на секретаря парторганизации?

— Прямо вы не говорили, но намекали, смотрели с укором, — мол, когда же я займусь этими чертовыми «кораблями»? И бригадиров вчера прислали. Да, да, не качайте головой! Теперь, когда я решил…

— Бригадиров я не посылал, Виктор Константинович. Но это хорошо, что вы сами решили взяться за эти четыре дома, — сказал уже серьезно Васильев. — Иначе такое же решение приняло бы сегодня вечером бюро.

— Бюро?

— Да… Кроме вас и Костромина есть еще коллектив, парторганизация, которая обязана указать коммунистам, когда они ошибаются… Сейчас договорюсь с ним.

Минут через пятнадцать Васильев снова зашел ко мне, вид у него был смущенный.

— Понимаете, Костромин требует решения бюро. И протокол оформить. Хитрый черт, после этого с него снимется вся ответственность за кашу, которую он сам заварил. Что делать?

Я рассмеялся.

— Чему вы смеетесь?

— Да так… Психолог он, как говорит Владик! Я думаю, что надо так и поступить.

— Но ведь тогда ответственность ляжет на вас!

— И на вас, — в тон ему ответил я. — Ничего, переживем. — Я поднялся. — Поедем.

Все было правильно. Но, честное слово, если б я тогда знал, сколько неприятностей доставит мне это, — я вряд ли решился бы.

Мы медленно пробирались в потоке машин, кланяясь каждый раз светофору, пока не выехали на Ленинградский проспект.

Все молчали. Я пробовал представить себе, о чем могут думать мои спутники. Это было нетрудно.