На следующее утро в роте начался переполох. Я слышал об этом дне, как об особенном у всех “слонов” и представлял его неким подобием игры в пионерском лагере, когда вожатые менялись своими ролями с детьми. После подъёма я увидел, как Индюк с Чучвагой заставили заправлять свои кровати Ромашева и Аню. Начинали, чтобы размяться с самых неприметных. К ним подключились Мука и Гурский. Возле сушилки поочерёдно стали вспыхивать Сверчёк и Воробей. Игнат сказал “сводить” Цитрусову. Берцы весь “фазанятник” обувал на взлётке, мы же своим периодом разместились в тёплой бытовке, и я впервые насладился ощущением не спеша завязывать шнурки, сидя на стуле.

Ближе к обеду Индюк с Чучвагой стали пробивать Вилю, Тавстуя и Гнилько, не трогая лишь одного Потапа. Он особо никогда не распускал руки и всегда пользовался уважением. Игнатюк заставлял искать себе сигареты. Ракута и Пушка за день до этого запаслись несколькими пачками. Все эти события с обеих сторон воспринимались с радостью и определённой долей шутки.

Я же расценивал эти действия, как обиду за прошлые унижения, глядя на Игнат с Чучвагой, которые рьяно отстреливали в головы своих прежних обидчиков с левой и с правой, указывая “фазанам” перемещаться по взлётке сугубо бегом, давая пинка особо ленивым. Признаться, я тоже бы с радостью отвесил кому-нибудь оплеуху, но посчитал это дело слабостью, с улыбкой наблюдая за происходящим. Сел сперва в линейке и переписал нормальным почерком в тетрадь с клочков затёртых бумаг и замусоленного блокнота все свои стихи, заметки и планы. После обеда вообще улёгся на кровать и стал читать книгу. Нашёл в линейке Ремарка “Три товарища”.

“Фазаны” поглядывали на меня с удивлением.

– Смотри, Петрович, как бы завтра не схавать всем периодом эту книгу, - сказал мне Потап, припомнив кесарёвские кушанья в караулке.

– А я слышал, если старшие будут вспоминать обиды, “сто дней” переноситься ещё на один день, - вступился за меня раступленный Индюк.

– Да, так и есть, - ответил ему Потап. – Не ссыте, никто вас завтра трогать не будет, балдейте пока положенно.

Я остался в том же положении, перелистнув следующую страницу.

На завтра у меня была “горка” – мне оставалось служить ровно пол года, и я по подсказке Едловца перевернул вверх тормашками бляху на ремне, проходив так незамеченным весь день. За это, к слову, тоже могли посадить.

***

Со временем в караулке нас стали пускать в отдыхающую. Секач сперва долго упирался, но потом, под предлогом хорошей уборки, разрешал немного поспать. В итоге выходило около часа легального сна, при чём крепкого, сладкого с моментальной амнезией, едва тело принимало горизонтальное положение на жёстком лежаке. К этому времени ещё можно было прибавить повсеместную дрёму в бытовке. Открыв дверь сушилки, мы напускали тепла и дрыхли в перерывах между сменой и уборкой помещения. В общем и целом выходило около трёх часов. А это уже куда не шло. На перекуры просились у “фазанов” и, смело шагая за ними к лавочкам у второго поста, вольготно раскуривали папиросы под пышными ветвями зеленеющих клёнами.

Вскоре, привыкнув к хорошему, трёх часов мне стало мало. На улице, даже ночью, значительно потеплело и я стал спать на посту. Вначале дрых подальше от стакана, чтобы не светиться своим телом на проспект. Выбирал для этого дела мёртвые точки во внутреннем дворике. Под одним из подъездов стояли ступеньки и я ложился на них плашмя, жалея лишь о том, что нельзя было прихватить с собой бушлат и подстелить его под холодный бетон. Спал по пятнадцать минут, заранее выставляя будильник на электронных наручных часах, которые брал у Курюты в пересменку. Практически не патрулировал и не звонил в караулку. За ТСО сидел уже подраступленный Напалм и с ним было легко договориться. Мастурбировал, слушал музыку из “Сваякоў” и совершенно явственно ощущал, что в моём армейском быту произошла смена полюсов.

Однако я быстро расслабился и вскоре пожалел о своей неосмотрительности. В один из таких караулов решил проспать все два часа недалеко от стакана. Уселся на ящик с песком, поставив будильник за десять минут до приезда "уазика" и задремал. Ночь была нежна. В итоге будильника я, конечно, не услышал, и только через сон распознал громкие стуки в калитку и отборную ругань Потапа. Быстро спохватился с ящика и тут же упал на землю. Ноги затекли до того, что сильно онемев, сковали меня от пояса до пят ужасной колющей болью. Потребовалось ещё минут пять, чтобы я кое-как добрался до калитки и отпёр её. На меня тут же налетел Потапенко и стал наносить по сонному телу удары, злостно причитая:

– Ты охуело, тело, а если бы кто-нибудь из “шакалов” увидел, что тогда, меня и Секача под арест?!

Удары мгновенно привели меня в чувства и я осознал, что вляпался в настоящую передрягу.

В последнее время Потап стал выезжать ночью на посты вместо второго разводящего, чтобы немного развеяться от душной караулки, и мне колоссальным образом повезло, что меня уличил именно он. Возвращаясь обратно, почти до самой караулки ПНК-а молчал и, лишь подъезжая к министерству, обернувшись ко мне, спросил:

– Ты же понимаешь, если об этом узнает Секач, тебе не жить?

Я с горечью кивнул.

Уже во внутреннем дворике на министерском плацу Потап, отправив сменившихся часовых в караулку и, оставшись со мной наедине, сказал:

– Это серьёзный залёт, Петрович.

– Никто не без греха...

– Короче, слушай и мотай на ус: Секачу я ничего не скажу, остальным тоже, а вот у меня скоро дембель, поэтому в твой ближайший увал хочу наблюдать тебя с баблом – с тебя двести тон или бутылка вискаря.