***

Со временем, когда утихли страсти по поводу отсидки Дубкова, а вернувшись через трое суток обратно в роту, он похудел не хуже нашего, “бойцовские клубы” в карауле возобновились. Секача снова стали ставить в наряды.

Будучи профи в тайском боксе, Тавстуй раздавал нам на право и на лево, запросто вырубая долговязого Гурского. Я впервые ощутил, что такое нокдаун. Тавстуй бил чётко в цель и мой уставший, замучанный организм отшатнуло к шкафам с бушлатами. От греха подальше я решил там и остаться.

Секач махался только с “фазанами” и то по шутке. Всегда лидировал и ни у кого не возникала желания вступить с ним в серьёзный спарринг. Ещё бы, в третьей роте, шутки раде, он здорово отделал прапорщика Яровца, здорового двухметрового увальня. Секач уложил его на лопатки и они ещё долго боролись, пока Яровец не смирился с поражением.

– Хорошо, согласен, только слезь с меня! – мычал тот из-под Секача.

За этим поединком наблюдали обе роты, а я надеялся, что прапор ему всё таки накостыляет.

После Тавстуя в бой вступал Кесарчук и в тот раз выбрал меня. В моей голове ещё гудело от нокдауна и я особо не воспринимал толчки и выпады сержанта в мою сторону, но когда он нанёс мне удар с ноги, метя в живот, а попав в мой блок и раскрошил циферблат часов, которые мне подарили родители ещё на прошлое день рождение, аффект овладел мною целиком.

Я не помню, кто и как снимали меня с этого высокомерного павлина. На подмогу бросились все, но успокаивающая подача Секача под дых, вернула меня в прежнее состояние.

За мой срыв нас поставили на кости, однако пацаны смотрели в мою сторону без осуждений, лишь пересказывая, как Кесарь едва не обделался, когда я слетел с катушек и навалял ему по самое не хочу.

Оказывается, я нанёс около пяти ударов по его наглой роже и много, очень много ударов по корпусу и все в течение десяти секунд. Стоя на костях в бытовке, мы слышали, как Секач надсмехался над Кесарем в бодряке, мол слабак, тебя “слон” отделал. Кесарь молчал.

***

Я не помню дней, даже самых сытных, когда мне удавалось сделать более-менее удачную вылазку в министерский кафетерий или работая на дровяном, обязательно при этом навещав по разрешению Пушки чифан, не считая походов на КПП, когда я отъедался харчами знакомых, чтобы мне совершенно не хотелось есть. Жрать пёрло всегда, дико, до одури и нервных срывов.

С реабилитацией Секача в роли начкара, контроль за нами ужесточился и я почти не смел покидать караульное помещение под страхом разоблачения. В роте дела обстояли ещё хуже. Мы ждали от завтрака до обеда, от обеда до ужина, от ночи, подобной короткому бреду, до завтрака, вертясь, как белки в колесе этого бедственного положения.

Я ни как не мог привыкнуть к промежуткам между приёмами пищи и порой мне казалось, что нам не дожить до столовой. Живот скрючивала от острой желудочной боли, которая словно съедала меня изнутри.

В тот вечер на ужине нас снова подорвал Кесарь и лишь некоторые успели закинуть в рот пару ложек остывшей перловки. Мы были злыми, уставшими и полностью опустошёнными.

В роте в наряд заступил сержант Гнилько и Воробьёв с Лакусем. Уборку в расположении им уже давно было делать не положено и дежурный запрягал наш период, первых попавшихся, без разбора. Указали на нас с Гурским. Отправили сперва подметать взводники, а потом кабинет заместителя комбата по батальону капитана Головача.

К нашей радости, протирая пыль с полок, на которых стояли книги, в основном на военную тематику, мы обнаружили банку с сахаром. В шуфлядке отыскали ложку и по очереди стали закидывать этот спасительный песок в своё изнывающее нутро. Сахар немного утолил пищевые рецепторы и на непродолжительное время успокоил чувства голода. Мы съели примерно по десять столовых ложек, на половину опустошив банку.

– Паливо, - только и сказал я.

– Забей, если завтра схватятся, официально дневальные не мы, пусть с Гнилого спрашивают, - успокаивал Гурский.

Убирая душевую, я увидел в мусорном бачке пол буханки черняги.

Руцкий достал её, повертел в руках и с горечью швырнул обратно.

– Вот уроды...

Я проклинал этих мразей, всех вместе взятых, способных выбросить хлеб, пусть даже чёрствый.

“Гэта беларусы?”

***

В карауле влетел. Плохо ответил статью на разводе министерскому полкану и от всеобщего негодования “фазанов”, что предвещало неминуемую прокачку, стоячий караул, запрет на курение и сон, нас спас ротный Вера, заступив с нами начкаром. В караулке он лишь сказал мне сто раз переписать статью. Сперва я думал, что смогу осилить его приказ. Писал стоя у двери, но постоянная уборка помещения и иные указания, существенно замедляли этот процесс. Статью, состоящую из двухсот знаков я дублировал около двадцати раз и под конец наряда решил, что Вера забудет о моём наказании. Но ротный оказался весьма злопамятным человеком и на подведении итогов следующим утром спросил о выполнении поставленной задачи. Я протянул ему исписанные листы и честно признался, что статью переписал только двадцать раз.

– Плохо, товарищ солдат. Объявляю тебе выговор в виде трех нарядов в не очереди. Заступаешь сегодня же, и желательно я завтра не буду наблюдать тебя в канцелярии с переписанной двести раз статьёй.

Лакуся тут же сняли с наряда и меня поставили вместе с Воробьём и дежурным Вилей.

Неспящие сутки растянулись в новый гнёт по роте. Практически весь день я провел на тумбе, сходя с неё, отправляясь в столовую, давал отдохнуть ногам и не спеша ел пайку, просиживая за столом около получаса, набирая щедрый паёк в двойном размере.