Из роты в мишень попало всего несколько человек и это было весьма плохим показателем для батальона охраны. Студнев прятал за теплый воротом бушлата красные лопоухие уши, Вера, скривив недовольное лицо, с негодованием поглядывал в нашу сторону.

Вечером он был ответственным по роте и я слышал, как после отбоя в его канцелярии был основательно прокачан весь сержантский состав. Были слышны удары с ноги по рёбрам. Доносились частые вскрики Тавстуя и Кесаря.

***

10 апреля перешли на летнюю форму одежды. Сбросили бушлаты и шапки-ушынки, напялив взамен на лысые головы идиотские кепки. Новые “слонячие” козырьки весьма походили на головные уборы французской жандармерии. На фоне изношенных и выцветших кепок “фазанов” они выглядели довольно неплохо, и Кесарь тут же решил исправить ситуацию. Вечером после пайки он лично прошёлся по нашим стульям, на которые аккуратно укладывалась форма, сперва разбросав её по взлётке и измял руками кепку каждого “слона”. Мою Кесарь мял с особым трепетам, даже сломал козырёк. Отбирать и меняться кепками было на строго запрещено, за это комбат отправлял на кичман, да и Станок следил, поэтому “фазаны” находили иную уловку. Нам, “слонам”, пока было не положено в чём-то превосходить бывалых бойцов, а напротив, блистать во всю своей убогостью и ограниченностью. Кепки стали перекосабоченными и однообразными, разве что их отличал более насыщенный зелёный цвет.

Когда снег окончательно растаял, нас часто стали гонять на дровяной. Это место находилось за клубом, на небольшой опушке с парою сосен, рядом с кинологическим вольером. Там стояла большая гряда замёрзших поленьев и мы выбивая их из её плотных краёв, вытягивали и кололи дрова, заготавливая топливо для растопки офицерской бани и полигонов.

Обычно, к нам приставляли сержантиков и пару “фазанов”. Часто ставили гэрэушников.

Сержант Пушка был по большей части молчуном, но работать заставлял. Ставил на фишку Ветраша или Коряго и тупился в телефоне.

С ним было легко договориться сбегать в чифан, правда, нужно было скинуться «на пожрать». Бегал всегда Игнат, довольно хорошо освоив это ремесло в караулке, легально сходить в чифан ему не составляла труда.

Мы рубили дрова. Воздух был чист, а за бетонным забором проезжали машины, город не спал и не спала одинокая хрущёвка, примостившаяся рядом с частью. Уныло прохаживали старушки, пенсионеры и всевозможные бичуганы.

Когда Игнат возвращался с огромными пакетами хавки, Пушка разрешал нам сделать перекур. Мы рассаживались под ветхим навесом гряды и уминали свежие булочки, запивая их дешёвой газировкой "Дюшес". Курили. На время в наших головах образовывался вакуум, мысли исчезали и лишь в животах, громко урча, переваривались наши лакомства.

Потом снова брались за работу и рубили до самого ужина, сгоняя с себя сем потов.

На вечерней пайке, изголодавшись, как волки, судорожно глотали бигус с толстой лустой черняги и запивали эту мерзость тёплым разбавленным чаем, ожидая внезапной команды Кесаря, подорваться и закончить перекус.

Хотелось вернуться к дровяному и постоять около забора, посмотреть в окна серой хрущёвке, чтобы на минуту узреть настоящую жизнь, вцепиться в неё глазами и не отпускать. Никогда. Часть была мертва, часть была городом-зеро с пустоголовыми вояками-зомби.

***

Уходить в увальнение я особо не рвался, да и пацаны из моего периода не спешили на побывку. Пару раз сходил Нехайчик с Лесовичем и Мука с Гораевым съездили в трёшку. Для каждого из них “фазаны” заведомо составляли списки, что, кому привезти и, увидев, как пацаны пёрли в роту целыми мешками и сумками необходимое продовольствие, решил пока воздержаться.

В апреле за караульную службу, увольняшку выписали и мне. Пришлось ехать.

Дома ничего не изменилось. Родители по-прежнему ждали моего возвращения. Комната казалась мне единственным пристанищем, где я чувствовал себя человеком. Ну ещё и ванная.

Пришлось взять денег у отца, сказав, что в части надо отметить мой день рождения и немного проставиться.

В переходе метро я по списку прапора приобрёл канцелярские принадлежности и бумаги. С этим в армии было туго, крали всё, что плохо лежало. Купил сладостей, чтобы не возникло бурных негодований.

Это было самым неприятным увольнением, за которое я даже не отдохнул и зарёкся до ухода “фазанов” туда ни ногой, уж лучше прозябать в части.

Встретился возле метро с Дашей. Она передала мне парочку личных фотографий.

– Поставь в рамочку, я слышала, что в армии это принято, будешь вспоминать, может и не так грустно будет…

***

День рождение в части был печальным событием. Мы вышли со столовой после обеденного пайка и построились. Прапорщик Станкович сказал:

– Петрович, ну-ка выходи из строя.

Я сделал два строевых шага, и развернулся лицом к роте.

– От имени всего состава, хочу поздравить тебя с Днём рождения, - размеренно сказал прапор.
– Пацан ты нормальный, не ноешь, как некоторые, не стучишь, с надлежащим спокойствием переносишь все тяготы первого полугодия, тем самым демонстрируя, что ты есть за человек, потому что в армии только первый период даёт всем ясно понять, какова твоя подноготная на самом деле, говно ты или пацан. А я обещаю, что как только наступит время, возьму тебя под своё крыло, будешь под моей опекой, как у Христа за пазухой. Поэтому сегодня, хочу тебе пожелать, достойно продержаться ещё пару этих месяцев, не ударив в грязь лицом.

Строй грянул аплодисментами и мы направились к роте. В животе с тяжестью переваривались тридцать шайб сливочного масла, которые я по устоявшейся традиции съел за обедом вместе с пайком.

По пути в расположение я думал, что меня вырвет, но к удивлению дожил до вечера, отделавшись долгой просидкой на долбане во время просмотра Панорамы.

Многие из нас проблёвывались не на шутку, а Ранко в своё время даже угодил в санчасть.

В день моего рождения нас практически не трогали и перед вечерней поверкой разрешили перекурить. Однако всё равно было весьма грустно встречать свои молодые годы среди посторонних лиц, общей обречённости и полной изоляции от цивилизованного мира.