– Я смотрю, вы совсем обленились, сержантики! Вам лычки зря повесили, самцы?! Почему бойцы в наряд неподготовленными заступают?

По идее, раз уж на то пошло, всю экипировку нам должны были выдавать не с утра, а за день до заступления в караул, что бы мы устраняли все неполадки и с чистой совестью отправлялись охранять полканов и весь этот генералитет. Но в нашей армии эти вещи делались через другое место, все об этом прекрасно знали, и следуя с годами крепко упрочившейся безответственности, напрягали друг друга вниз по иерархической лестнице.

В караульном "Мазе", когда все расселись по местам, Кесарчук подлетел ко мне и между нами завязалась потасовка. Он пробил мне пару раз по корпусу с приклада своего АК, мои глаза налились ярость и разнять нас смог только Потап.

– Ты сегодня умрёшь в карауле!
– заявил Кесарь, а я лишь улыбнулся ему истерической ухмылкой.

– На кости упади!

Я оставил это требование без внимания и до самого штаба, повторял статьи. Как же мне хотелось разбить ему лицо, но я часто представлял в мыслях, как уже на гражданке приеду в Брест, разыщу эту бешеную малолетку и заставлю его есть землю под моими ногами.

В том карауле мне повезло. Начкаром заступил Вера, а это означало лишь то, что беспредела не будет, ротный, обычно, напрягал лычкастых. На разводе мы не затупили и отлично ответили статьи.

В “уазике”, развозя нас с Лесовичем на посты, Кесарь захотел организовать кости.

– И что я потом Вере скажу, когда он увидит мои окровавленные руки?
– спросил у него я.

Кесарь недовольно заёрзал на мягкой седушке и ничего больше не говорил.

На посту он пытался меня всячески задеть и прострелить в фанеру, я во время уворачивался от его ударов.

– Давай разрешим всё в карауле с Секачём, зачем тебе эти выпендросы?
– предложил я.

– Думаешь, ты меня уложишь?

– Вот и проверим.

В целом караул прошёл спокойно. Вера следил за порядком. Сержанты сидели, как мыши под веником. Ночью мы отработали пару вводных по нападению на первый пост. Единственное, что нам запретили курить, а при Вере скрываться у сантехников я не осмелился. Слишком огромным был риск оказаться застигнутым врасплох и слишком много утренних косяком, вразумили меня дать отбой.

Где-то в три часа ночи, когда в карауле начиналось самое время сна, мы слышали, как Вера у себя в начкарке прокачивал разводящих, сетуя на их бесполезность.

Кесарь возненавидел меня ещё более.

***

Вскоре я стал брать книгу на пост. Кесарь и начкары, будь то Секач или Лёва шмонали наши шапки и нагрудные карманы с целью выявить наличия запрещённых предметов: спичек, зажигалок, либо сигарет. На пост разрешалось проносить только тетради и блокноты с номерами машин и записанными статьями. Свой блокнот я клал в нагрудный карман бушлата, не вызывая к себе особого подозрения.

Несколько раз Лёва, перелистывая мой блокнот, спрашивал меня, что это за точки, которые я зачёркивал то ручкой, то карандашом, на что я просто отвечал, что ещё в карантине играл с кем-то в какую-то дурацкую игру.

На посту, в будние дни, когда рядом не было людей, я прямо в стакане подкладывал книгу под тетрадь с фамилиями министерских чинуш возле телефона и неспешно почитывал Экзюпери, перелистывая пожелтевшие страницы. В выходные дни я практически не патрулировал, читая книгу взахлёб и, вписывая в блокнот свои идеи, стихи и планы. Это меня успокаивало. Раздумья приводили мозг в движение, заставляя циркулировать серое вещество.

От мороза пальцы ног прутенели, но я жертвовал всем ради того, чтобы занять голову минимальной нагрузкой. С каждым днём я думал, что тупею и лишь такая релаксация позволяла оживить мой мысленный процесс.

Бывало, после смены с поста, Кесарь просил водителя отвезти его в магазин, находившийся неподалёку от караулки, закупиться продовольствием на вырученные с нас деньги. И пока он ходил за припасами, мы с Ветрашем стояли у "уазика" в этих неповоротливых тулупах. Он курил. Мне было не положено. Люди проходя мимо нас, с интересом заглядывались на эти жёлтые панцири и сочувственно нам усмехались. Пару раз к нам даже подходили девушки, чтобы сфотографироваться. Я чувствовал себя маленькой ручной обезьянкой и всё бы отдал за то, чтобы поменяться с ними местами. На тех фотоснимках выражение моего лица, видимо, отражало всю бессмысленность моего тогдашнего существования.

***

Необходимо было решить ещё одну весьма важную проблему. Голод. Это мерзкое чувство вбирало всё моё материальное и духовное естество. Когда желудок скручивало, я думал лишь о том, как бы это закинуть в свой рот кусок чего-нибудь съестного. Это состояние было жалким и даже такие кроткие и спокойные люди, как Гораев и Нехайчик зверели и готовы были отдать душу дьяволу за крошку хлеба.

Выход был найден моментально. При резком чувстве голода мой мозг работали за двоих, рождая это пьянящее чувство адреналина и опасности. Именно благодаря этому чувству, хотелось шевелиться и действовать.