Наконец собрались.

Но только вышли из калитки, как Клавдия вспомнила, что не захватила шлепанцы.

— Да без шлепанцев обойдешься, — сказал Федор. — Возвращаться не к добру.

Но Клавдия в приметы не верила.

Шлепанцы долго не находились. Оказалось, они забрели в самый дальний угол под кроватью.

— Ма, там тебя какой-то дядька спрашивает.

«Водитель, — подумала Клавдия. — Торопится».

— Ну пригласи.

Клавдия не хотела разговаривать при детях.

Ленка выбежала из дома.

Клавдия уложила шлепанцы в сумку, а когда подняла голову, подумала, что сошла с ума.

Перед ней стоял Малютов.

— В-владимир Иванович? — заикнулась Клавдия.

Тот мешком свалился на табуретку, губы у него задрожали, а на глазах появились настоящие слезы.

— Клавдия, Клавдия Васильевна, спасите, — прохныкал он.

— Ма, ты скоро? — влетела Ленка. — Ой, извините.

Клавдия вышла на крыльцо.

— Так, идите без меня. Я попозже приду, — скомандовала она.

Федор деловито кивнул и увел детей.

— Что случилось, Владимир Иванович? — вернулась Клавдия.

— Меня хотят убить.

— Кто?

— Неважно.

«И есть за что, — подумала Клавдия. — Сама бы тебя убила, сволочь».

— В мою машину стреляли. Меня преследуют, меня нашли даже на квартире Шевкунова. Клавдия, я, как заяц, как волк, — поправился Малютов. — Клавдия, помоги.

— Паратов?

— Откуда ты знаешь?

— Да уж знаю. Он меня тоже в охотники вербовал.

Малютов вскочил на ноги, сунул руку в карман и вынул пистолет.

— Я буду стрелять!

— В кого стрелять, Владимир Иванович? Я вас убивать не собираюсь. Это вот вы меня пытались, — она показала на синяк. — А я никого в жизни не убила, Бог миловал, думаю, и не придется. А пистолетик положите. Вот сюда, на стол.

Малютов послушно положил пистолет.

— И давайте сядем.

Они сели, Малютов подпер лоб руками.

— Единственным я могу вам помочь, Владимир Иванович, арестовать вас, — сказала Клавдия.

— Нет.

— Тогда — вот вам Бог, а вот порог — бегите.

— Я в тюрьму не пойду.

— Я это уже поняла. Больше ничем помочь не могу.

— Ты знаешь, что такое тюрьма? — вскричал Малютов и тут же осекся.

— Знаю, — Клавдия кивнула. — Жить можно. Я прослежу, чтобы вы жили.

— Ты не сможешь, они, знаешь, они везде, они…

— Они вас не тронут, если вы выложите все и сразу.

— Что все?

— Владимир Иванович, я хотела на озеро пойти, погода прекрасная. Мне сейчас неохота в прятки играть. Все — это все.

Малютов снова опустил голову на руки. Его поза сейчас красноречиво выражала тяжелое раздумье.

Вот странная штука. Еще десять минут назад Клавдия думала о Малютове, как о мерзкой твари, которую раздавить — только облагодетельствовать человечество. Но сейчас перед ней сидел жалкий и слабый человек, даже ударить которого нельзя было.

— Но ты гарантируешь? Ты меня не предашь?

Клавдия не ответила.

— Скажи мне, я буду жить?

— Не вечно, — констатировала Клавдия. — Но за ближайшее время я ручаюсь.

— Хорошо, я согласен. Я согласен, слышишь, Клавдия? Я все выложу, все. Они у меня попляшут.

— Вот и хорошо. Правда, давно вам собиралась сказать, люди пляшут от радости, а не от злости.

— Прекрати! — взвыл Малютов. — Ты хоть понимаешь, что сейчас происходит?!

— Явно не исторический момент в масштабах человечества, но для вас… Радоваться надо, Владимир Иванович. Чистота — это радость. Извините за сентенции. Сейчас посидите тут, а я вызову машину.

— У меня мобильник, — достал из кармана телефон Малютов.

— Не надо, машина на въезде.

— Паратова?

— Да. Но поедем мы не к нему, а к нам, в городскую. Посидите. Вот зелени поешьте, этого в тюрьме не дают.

— Ты еще можешь смеяться, — обиженно проговорил Малютов.

— Да уж наплакалась, — махнула рукой Клавдия и вышла из дома.

Машины не было.

Клавдия несколько раз оглядела короткую дорогу, где она оставила «мерседес», — нет машины.

«Может, поехал поесть. Неловко получилось. Надо было пригласить человека. Ну ничего, подождем. Или вызовем, действительно, свою машину».