Об этом мне писали русские из разных областей, во всех богослужениях упоминалось мое имя. Короче говоря, имя Муравьева в этом краю стало знаменем всех русских. Россия вернула себе владения, которые десятилетиями из-за слабости или глупости как верховной, так и местной власти, позорно превратились в польские провинции.

Одобренное Россией восстановление православия и святого дела русского национализма в Северо-Западном крае, было таким сильным и всеобщим, что изо всех краев нашей огромной родины – от духовенства, аристократии, жителей городов и деревень я получал благодарственные письма за успешное подавление восстания. Кроме писем мне присылали и святые иконы. Все это придало мне моральных, а еще в большей степени физических сил для преодоления местных трудностей и в борьбе с некоторыми высокопоставленными чиновниками, которые возражали против моих методов по выдергиванию с корнями последствий восстания.

Стоит заметить, что во время этого очень ожесточенного восстания, я тоже получал много бранных писем из многих стран Европы, написанных на разных языках. В этих письмах не только выражались угрозы отравить или заколоть меня, но и пророчилось, что никакие методы не помогут подавить восставший народ, потому что вмешается Европа, а Россия будет не в состоянии противиться требованиям Западных стран».

Одним из самых строгих критиков Муравьева в России был князь Александр Суворов, утверждавший: «Наше самое большое несчастье состоит в том, что Муравьев находится в Вильне и ни один из нас не испытывает дружеских чувств по отношению к этому чудовищу, ибо он является гиеной, обкусанной бешеной собакой».

Повстанцами руководил знаменитый главнокомандующий - молодой ксендз Антанас Мацкявичус, который продолжал борьбу даже тогда, когда большинство повстанцев в Литве и Польше уже сдались. Он ушел в леса и начал применять партизанскую тактику. Один поляк, невзирая ни на какие опасности, направился в Самогитию, имея желание попасть в военный отряд молодого ксендза. 23 августа 1863 года в парижской газете «Индепенденс» („Independance“) он описал свои впечатления об этом боевом отряде. Ниже предлагается отрывок из статьи, описывающей небольшой вооруженный отряд повстанцев.

«Примерно через полчаса на другой стороне просеки мы услышали легкое шуршание шелестящейся листвы и осторожные шаги. Они сопровождались характерным гавканьем собаки – это был пароль. Старик ответил. Вскоре из-за деревьев мы увидели несколько людей, вошедших на поляну. Стало ясно, что это авангард. Все мужчины были одеты в длинные серые шинели, достигающие колен и опоясанные кожаными ремнями. На головах у всех были четырехугольные шапки, в руках они держали двуствольные ружья, а за пояса были заткнуты топоры. Каждый в руках держал чистый, довольно большой грубо тканный льняной мешок и охотничий рог.

Старик – он был моим проводником, подошел к ним и о чем-то поговорил. Я стоял поодаль от них. Тогда один из них издал из рога своеобразный звук, и все они пошли в противоположную сторону леса. Вскоре из леса появилась шеренга стрелков, все они были одинаково одеты. Ими руководил офицер с разорванной надо лбом шапкой. В мертвой тишине мужчины рассредоточились на опушке леса. За ними из леса, довольно аккуратным строем, появилось около трехсот стрелков и более ста косарей. Не было видно ни тюков, ни повозок. Позднее я узнал, что они несли на шестах только несколько ящиков с патронами и порохом. На опушке все они распределились на маленькие группки. Бойцы разбили лагерь, загорелись костры, а над огнем повисли кастрюли с едой. Наверное, они готовились отдохнуть. Я поражался мертвой тишине, словно оказался в лагере глухонемых. Все это произвело на меня большое впечатление, потому что в лагерях поляков я привык к шуму и гаму.

Наконец появился командир подразделения – всеми глубокоуважаемый Мацкявичус. На нем была сутана со складкой сзади, сабля на боку и пистолет, заткнутый за пояс. Он подошел к группе молодых офицеров с меховыми шапками, очевидно это был его штаб. Все шли в пешем порядке. В лагере не было ни лошадей, ни запасов продовольствия, кроме тех продуктов, что каждый нес с собой в льняном мешочке.

Мой проводник обратился к командиру и представил меня, рассказал о моем прошлом. Наконец он добавил:

– Командир, мне кажется, что он горячий мазур.

Во время разговора я имел возможность с близкого расстояния наблюдать за духовным отцом Мацкявичусом. Он был загорелый, ярких черт лица, с длинной бородой и густыми бровями. Морщинами покрытое лицо казалось угрюмым, но полным энергии и умения управлять.

– Умеешь стрелять и исполнять приказы? – спросил он лаконично.

– Умею.

– А молиться?

– Мама научила.

– Сумеешь достойно умереть?

– Еще не пробовал.

Тогда повернулся к одному офицеру, сказал:

– Гражданин, отведите его в шестой отряд. После гибели Манулиса остался его карабин, да будет мир его праху. Примите его к своему общему столу.

Офицер поклонился и отвел меня к отряду, уже расположившемуся вокруг костра и разговаривающему вполголоса.

– Граждане, вот ваш коллега – мазур с берегов Вислы. Любите и жалуйте его.

Потом он повернулся ко мне и, указывая на великана, одетого, как и все – в длинную военную шинель, с заткнутым за поясом огромным пистолетом, добавил: