Когда на столиках остались лишь беспорядочно разбросанные обглоданные кости, когда были съедены и чхапсаль[27], и жидкая каша, сваренная с проросшими бобами, девушка принесла на подносе разрезанный арбуз. Рабочие курили сигареты или ковырялись в зубах зубочистками. В помещении царила атмосфера покоя. Съеденный обед осел в животе приятным чувством сытости, над столом гулял прохладный ветерок, ни у кого не было дел, требующих решения в срочном порядке. Именно тогда и умерла мать.

Я нашел ее у подножья горы, лежащей под лагерстремией. Сначала я подумал, что она прилегла вздремнуть под тенью кустов. Стараясь не разбудить ее, я бесшумно побрел в сторону горы и дошел до канавы у ее подножья. Вода здесь текла особенно бурно во время дождя. Справив малую нужду и выкурив сигарету, я повернул назад. Мать по-прежнему лежала в том же положении, в каком я ее оставил. И когда я подошел к ней, и когда тряс ее за плечо, она все так же лежала в прежней позе… Так я понял, что она умерла.

Лицо мамы выражало бесконечное спокойствие. Как раз в эту секунду один цветок лагерстремии упал в ее слегка приоткрытый рот. Мать, лежавшая под тенью цветов, была похожа на гигантскую мертвую птицу с прикушенным языком и вместе с тем — на пичугу, которая несет в клюве корм для своих птенцов. Люди обступили ее. Никто не мог поверить в ее смерть. «Значит, — мелькнуло в голове, — в то время как я любовался женой брата, она здесь умирала». Свидетелями последних минут ее жизни стали лишь красные цветы лагерстремии. Я даже плакать не мог. Девушка, увидевшая неподвижное тело матери, бессильно опустилась на землю.

Причиной смерти оказался сердечный приступ. Я подумал, что, возможно, она умела управлять работой своего сердца точно так же, как я умел управлять своим страхом. Тогда получается, что она сама убила себя, заставив свое сердце остановиться. Да, верно, она наверняка решилась на этого лишь после того, как увидела меня. Мы омыли ее тело. Мы обыскали все возможные места в доме, но так и не смогли найти ее протез. Поэтому вместо него, чтобы отсутствие ноги не бросалось в глаза, мы набили в обувь вату.

Присутствующих на похоронах было немного. Это были мои знакомые рабочие, несколько постоянных клиентов, пара человек из родни матери и соседи из близлежащих ресторанов. Похороны длились три дня, и на протяжении всего этого времени девушка то и дело плакала. Что касается брата, то он в основном сидел без движения, с трудом поднимаясь лишь когда к нему подходили с соболезнованиями. У него было лицо человека, которому приходится играть отведенную ему кем-то роль. Я оставался в комнате с гробом и неотрывно смотрел на фотографию матери, сделанную во время последней прогулки. Снимок сделали уже после того, как брат и девушка сфотографировались в свадебных одеждах; мать тогда тоже переоделась, уступая настойчивым просьбам девушки. На фотографии она смущенно улыбалась, словно невеста.

Спустя три дня после смерти матери мы отвезли ее тело в крематорий. Все равно у отца не было могилы, поэтому мы не могли похоронить ее рядом с ним, а выкупить участок в горах мы так и не собрались. Тело мамы, отекшее из-за сахарного диабета, превратилось в серый пепел меньше, чем за три часа. Сидя в комнате ожидания для родственников, брат не отрывал глаз от экрана, показывавшего ход кремации. Он плакал, склонив голову к коленям жены. Девушка же, до этого пролившая немало слез, сейчас, наоборот, выглядела вполне спокойной. Она легонько похлопывала брата по спине, словно успокаивала ребенка.

Только когда мы получили урну с пеплом матери, я осознал реальность произошедшего. Ей больше не было нужды тянуть свои песни о цветах, капризничать, ворчать из-за вкусностей, которых ее лишали из-за повышенного уровня сахара в крови; больше не надо было лить слезы, похожие на гной, и вспоминать время, когда был жив отец. Теперь она стала просто серым пеплом, который мог улететь от легкого дуновения ветра.

— Хорошо бы взять ее домой, — сказала девушка, аккуратно придерживая урну.

Лично я думал оставить урну с пеплом в склепе рядом с крематорием.

— Мама ведь любила цветы? — продолжила она. — Я бы отнесла урну к подножью горы и закопала под лагерстремией. Так было бы правильнее всего… — Ее голос звучал тихо, но решительно.

Выслушав ее, брат лишь молча кивнул — в знак согласия. Она прожила с матерью в лучшем случае несколько месяцев, но узнала ее лучше, чем мы, которые жили с ней бок о бок десятки лет. Всю дорогу, пока мы ехали домой от крематория, урну с пеплом матери держала девушка. Она прижимала ее к груди так, словно это была единственная вещь, которой она дорожила в этой жизни, словно в тот момент, когда ее руки разожмутся, она потеряет весь мир.