— Ладно, хватит уже об этом, — снова оборвал я его. — Но зачем тебе тогда все эти поездки в Циндао или Тяньцзинь?

— Там так много людей, что трудно выбить себе место. Конечно, стоило бы сперва открыть там свое дело и потом уже звать тебя, но ничего, для начала поработаешь там моим помощником. Из Сокчхо я собираюсь заехать в российский городок Зарубино, а оттуда двину в Хуньчунь. Все говорят, что сейчас там Особая экономическая зона, я хочу все увидеть своими глазами. К тому же там мало тайгонов. Чтобы организовать серьезный бизнес, надо иметь своих людей, а их — хоть и народу тьма, и капитал есть — как раз и не хватает. Сначала туда перебрались коренные жители Сокчхо, заняли теплые места и, все такие важные, мешали другим развернуться. Но теперь они постарели и зарабатывают свой кусок, в лучшем случае выгружая мешки с рисом. Поэтому я говорю… А что если тебе приехать ненадолго?

Я ничего не ответил, но почему-то подумал про себя, что в этой идее нет ничего неосуществимого.

Водка, выпитая на пустой желудок, приятно обжигая пищевод, добралась до кишечника. Санвон продолжал болтать о чем-то совершенно мне не интересном и заказывать новые закуски. На меня навалилась усталость, вызывающая дремоту, ноги стали тяжелыми. Мы с Санвоном перекочевали из бара с навесом в караоке-бар, а из него — в ресторан, где готовили суп хэчжангук, и снова принялись пить сочжу. Когда мы вышли из ресторана, уже рассвело.

— Да, и правда летнее солнцестояние — рано светает. Когда выхожу из дома на рассвете, всегда испытываю какое-то странное чувство. Ладно, пойду я. Позвони. Да, и не забудь ничего из того, что я сказал. Ты понял?

С этими словами Санвон передал мне свою визитную карточку с надписью, сделанной иероглифами и хангыле[26], и быстрым шагом отправился восвояси. Несмотря на то, что живот побаливал, а в теле сохранялась приятная расслабленность, в голове отчего-то понемногу прояснялось. Я сел перед рестораном, где подавали хэчжангук, и стал рассматривать визитную карточку, оставленную Санвоном. Она казалась мне билетом в другую жизнь.

Летнее солнцестояние. Сегодня был самый долгий день в году. Наконец наступил момент, начиная с которого светлые часы пойдут на убыль. Я подумал: «Хорошо бы, дни продолжали становиться короче, пока однажды не пришло бы время, когда в мире осталась бы только ночь. Темная, беспросветная ночь, как тьма в глубинах вод».

Мать умерла. Всю весну она тянула свою старую песню о цветах и в конце концов умерла под их тенью. Это случилось через несколько дней после того, как на лагерстремии начали лопаться фиолетовые почки.

Мать говорила, что когда расцветает лагерстремия, тогда и наступает настоящее лето. Еще она говорила, что эти цветы трижды распустятся и трижды опадут, прежде чем придет осень, и лишь только тогда, когда облетят все лепестки, можно будет есть рис нового урожая. Мать покинула этот мир еще до того, как опали первые цветы. Это был чхобок, первые три дня после летнего солнцестояния, когда солнце жарит, точно печь.

Из-за жары рабочие быстро выбивались из сил. В такой ситуации директор приостановил все работы и заказал ужин в ресторане. Его выбор пал на ресторан моего брата, что, конечно, было знаком особого внимания и заботы, но меня вся эта ситуация только смущала и выводила из равновесия. Я как раз вышел из машины и стоял в нерешительности, как вдруг на глаза мне попалась мать, которая выбежала из дома встречать гостей. Она выглядела больной, но не настолько, чтобы я мог предугадать ее скорую смерть. Я скомкано поздоровался с ней и, смешавшись с толпой, сел на свое место.

Тогда я еще не знал ни того, что ее здоровье сильно ухудшилось, ни того, что она бродила по ночам, с трудом ковыляя по дороге. Как знать, быть может, она отсрочивала неизбежное, чтобы дождаться меня. После ее смерти я все думал: «Если бы не чхобок, если бы директор не привел нас в ресторан брата, если бы мать не увидела меня, то, возможно, она прожила бы немного дольше?»

В тот день я старался не приглядываться к ней особенно внимательно. Пока она, хромая, с протезом на ноге, но уже переодевшаяся в праздничную одежду, шагала в сторону зарослей лагерстремии, я, затерявшись среди рабочих, украдкой смотрел на брата с девушкой. Она выглядела еще более худой, чем раньше. Ее тело походило на хрупкий стебелек цветка. Она сама и была нежным цветком, что увянет, стоит его сжать посильнее. Каждый раз, когда между фигурами тесно сидящих гостей образовывался просвет, мои глаза находили ее и жадно ласкали ее тело. Это было кощунственное желание. Стоило мне случайно встретиться с ней взглядом, я тут же отворачивался. Ее взгляд был острым, словно в зрачках прятались наточенные кинжалы; они метили в мое сердце и глубоко проникали в мою душу. От этих ран сердце замирало, обливаясь кровью. В те самые минуты, когда умирала моя мать, я тоже умирал, пусть и от совсем иной болезни.

Брат был занят тем, что готовил уток и подносил водку, а девушка сновала туда-сюда с подносом в руках, разнося гарниры. Несколько рабочих в ожидании обеда расстелили пару армейских одеял и играли в «гоу-стоп», другие пили водку, закусывая ее луком и кимчхи из редьки. Вскоре подле нас возник брат, удерживавший в руках большую сковороду, знавший его прораб тут же приветственно стиснул его ладонь. Заплетающимся языком он принялся разглагольствовать о том, что у брата даже лицо посветлело теперь, когда тот женился, что у него красивая жена и что, раз он женат, то осталось лишь мне подыскать невесту, тогда мать будет спокойна. Но даже во время это сумбурной речи в моей голове не возникло и мысли о матери, которую должна была успокоить моя предполагаемая женитьба.

Руки брата ловко орудовали ножницами. Он умело отрезал уткам крылья и ножки, не повреждая саму тушку. Это у него получалось гораздо лучше, чем ловить несчастных птиц, бегая за ними по всему двору. Закончив с одной из уток, он отложил ножницы и быстро перехватил мою руку. На его глазах выступили слезы.

— Я понимаю, что ты занят, но приходи ночевать домой. Юнхо, мама хочет видеть тебя.

Он прошептал это, притянув меня к себе за шею, но я продолжал сидеть, упрямо уткнувшись в тарелку, и не смотрел на мать. Над моим супом клубами поднимался пар, и я полностью сосредоточился на этой картинке. Я не мог заставить себя поднять голову. Когда я видел глаза брата, мне хотелось сбежать. Вместо этого я изучал содержимое своей тарелки и молча кивал.