Мы пошли по тропинке, которая казалась шире других и вот, на небольшой поляне появился этот деревянный дом.

— Зайди внутрь, разгони мышей.

С момента, как мы сошли на берег, я их видела великое множество. Возможно они попали сюда с каким-нибудь судном, вмести с бывшими обитателями, и остались. В отличии от людей, они не были депортированы и теперь являются истинными хозяевами островов.

— Путь свободен, иди сюда. Кажется будто люди ушли совсем недавно. — Доносится изнутри приглушённый голос Карло. Почти всё пространство в доме — одна большая комната. Что-то вроде стола, полочка со странными деревянными предметами, жестяная кружка висит на крючке на стене.

— Кто знает, за сколько времени их предупредили, что придётся уезжать. Я, когда собираюсь ехать, начинаю беспокоится за месяц.

— Я где-то читал, что кто-то даже объявил голодовку и оказывал пассивное сопротивление депортации.

— Скорее всего всё было напрасно.

Дальше вдоль тропинки стоят ещё дома. Они появляются внезапно, скрытые свивающими лианами, баньянами с воздушными корнями, цветущими кустами, гроздьями маленьких белых орхидей. В конце церковь. На плите с крестом надпись — 1935. Узкий высокий фронтон, как у церквушек в горах, из резного окна над дверью растёт дерево с большими листьями в форме сердца. Крыши нет, остались только стены и круглая апсида, приподнятая над полом. Слева ещё инкрустированная деревом колонна, которая возможно служила пюпитром. С обоих сторон по три окна разделённых центральной колонкой надвое. В некоторых ещё остатки витражей из синего, жёлтого, красного и белого стекла.

— Интересно, откуда они их привезли?

— Нам лучше вернуться, начинается дождь. — первая капля уже приземлилась мне на очки.

— Опять!

На Чагос мы уже четыре недели и каждый день идёт дождь. Иногда это тропический ливень, который за пол часа зальёт всё, а потом выходит солнце, другой раз непрерывная морось погружает лагуну в свинцово серую атмосферу. Хорошо, что старые склады копры построены из бетона и местами уцелела крыша.

Мы перевезли и разместили на острове всю нашу съёмочную аппаратуру. Сходим на берег рано утром, одеваем съёмочную одежду и обходим остров снимая. При первых признаках дождя, складываем всё в сумки и герметичные мешки и стараемся как можно быстрей добраться до нашего укрытия. Сохнем и ждём когда снова можно будет приняться за работу.

Но иногда дождь не прекращается часами, тогда складываем всё в старых складах и возвращаемся на лодку, ведь единственные воры, которые могут быть на островах — пальмовые крабы. Здесь никто на них не охотится и в каждой щели, в каждом дупле и за каждым камнем найдёшь одного из них.

Сегодня мы едва успели добежать от церкви, чтобы спрятать аппаратуру. Но это не тропический ливень, а мелкий нудный дождик, который, судя по всему не собирается скоро заканчиваться.

— Думаю сегодня уже ничего снять на получится. — Если уж стахановец Карло говорит такое, то я сразу соглашаюсь и, в свою очередь предлагаю:

— Я проголодалась. Уже почти полдень, пошли на обед к Мишелю.

— Ты что, хочешь отнять хлеб у детей?

— Да нет. Сегодня пойдём с ним на рыбалку, вечером приготовим спагетти и мы в расчёте.

Однако я промокла. Оставим здесь одежду.

Уже неделя, как мы поступаем таким образом. Обычно таких проблем не бывает, на острове мы одеваем только купальный костюм или максимум парео или футболки, но здесь мы снимаем материалы для фильма. Поэтому — длинные брюки, рубашка или тенниска, туфли, и для всех съёмок одежда одинаковая, чтобы не было трудностей при монтаже, когда может понадобиться соединить вместе два эпизода снятых в разные дни. Проблема состоит в том, что из за ежедневных дождей, мы никак не можем постирать одежду, которая постоянно мокнет под дождём или становится влажной от нашего пота и никогда полностью не высыхает. На отснятом материале она выглядит прилично, но на самом деле пахнет плесенью и одевать её становится очень неприятно.

Садимся в тендер и направляемся к единственной лодке, которая уже несколько дней составляет нам компанию в лагуне. Это большая двухмачтовая лодка зелёного цвета, с чем то вроде садовой беседки на палубе. Белая лодочка, привязанная у кормы, говорит о том, что семейство дома.

— Hallo, Michel, Dominique!

— Hallo, montez, montez… — зовут нас жестами из беседки.

Мы поднимаемся на борт и попадаем за обеденный стол со всем семейством. Блюдо дня — сырая рыба с кокосовым молоком и рисом.

Глаза у Мишеля голубые как море, светлые волосы подстриженные под пажа, придают лицу слегка инфантильное выражение плутоватого мальчишки. Разговаривая, он набивает самодельную трубку, которая в сравнении с его огромной фигурой кажется совсем крохотной. Сын, его портрет в миниатюре выглядывает из его объятий. Длинная белая майка — единственная одежда папы.

Доменик кажется старше, её лицо испещрено морщинами, видимо от многих лет проведённых на солнце. На скамье сидит ещё Матильда, старшая дочь, а на столе детский стульчик с младенцем нескольких месяцев от роду.

Мишелю всего сорок лет, выглядит он даже моложе, но его жизнь, как мешок Санта Клауса, полна всяческих историй.

Ему было восемнадцать лет, когда он плавал на девятиметровой лодке без мотора, без батарей, без электрооборудования. Отправился один из Франции. Собирался идти в Полинезию, чтобы найти там работу по специальности. Пройдя Карибские острова и Панамский канал он остановился на необитаемом острове архипелага Las Perlas, недалеко от Панамы и жил там робинзоном.

Он уже был не один. С ним была спутница и двое детей.