С каждым новым прикосновением она все увереннее расстегивала его ремень, затем стягивала джинсы, из которых Кирилл резко высвободился и прижался к ней своей восставшей плотью, впившись в бутон ее соска и прикусив его. Она уже не могла думать ни о чем. Были только эти руки, только этот мужчина, только это дыхание, только это сердце. И, освобождая ее от нижнего белья, он опускался губами все ниже и ниже, чтобы поцеловать ее там, куда он стремился прийти по дорожке на ее животе из своих поцелуев.

Она чуть не закричала, когда он вошел в нее – влажную, страстную, жаждущую. И Аля почувствовала тяжесть его тела. Или счастье его тела, это было одно и то же. Когда он задвигался в ней – а она под ним – в каких-то резких, животных движениях, он заглядывал в ее глаза, проводя рукой по ее влажным щекам и губам. Она плакала. Он слегка потянул ее за ногу, она оказалась на нем, и, чувствуя его внутри, она хотела, чтобы это никогда не закончилось.

Ей хотелось доставлять ему это удовольствие вечно. Когда он начал постанывать, она наклонилась над ним, замерев, и он двигался у нее внутри, как будто внутри был он весь, вся его сексуальная энергия. Двигаясь все сильнее, он ласкал ее спину и щипал за ягодицы, а потом, сдерживая себя, они снова перевернулись. И он входил и выходил из нее, каждый раз волнуя ее еще больше и лаская ладонью ее там. Когда она кончила, то закричала. И он выпустил семя ей на живот. И лег возле нее, между ее ног. Потом приподнялся, и, вытирая простыней капли пота и семя на ее теле, сказал:

– Поэзия – это ты.

Он обнял ее. Целуя его руки и чувствуя слабость и удовлетворение, она положила голову ему на плечо. И они сплелись руками и ногами, не произнося больше ничего. И в молчании, осознавая ненужность слов, все еще храня в своих телах жар и ритм часто бьющихся сердец, они заснули при тусклом свете луны, с трудом осознавая то плотское счастье, которое они подарили друг другу.

Аля позвонила в привычную квартиру на первом этаже – обиталище скульптора. Она часто дышала, потому что всю дорогу летела словно на крыльях, не чувствуя силы притяжения земли.

Мастер открыл дверь.

– Аля, дорогая, здравствуй! Я уже было испугался, что ты снова решила устроить побег. Тебя не было два дня… Ну, рассказывай.

Он посмотрел в ее влажные глаза с расширенными зрачками.

– А знаешь что…

Влад указал взглядом на белого ангела – копию того, что вылепила она.

– …Я подумал, тебе пригодится.

– Это как бы один на одно плечо, а другой на другое – наивные, – сказала, смеясь, Ника. Она сидела в мастерской скульптора в позе лотоса и, как ни странно, уже в одежде, любуясь отлитой скульптурой своего идеального тела.

– Ника, это прекрасно! – воскликнула Аля.

– А что с тобой? У тебя такой тревожный вид – не пойму, то ли влюбленный, то ли затраханный.

Аля улыбнулась.

– Я ушла, но я оставила ему записку.

– Записку… Хм, и что же ты написала? И зачем же ты ушла?

– Я написала:

– Ладно, ладно, – перебила Ника, ну а дальше то, что?

Несмотря на свой сарказм, она подошла к Але и обняла ее.

– Милая, да у тебя явно аритмия – может быть, нужен доктор.

– Нет, доктор не нужен, – Влад поправлял крылья белого ангела с каким-то суеверным разглядыванием своей работы.

– А теперь? – Нику, которая никогда не позволяла себе терять голову, на самом деле интересовали подробности.

– А теперь я ушла, чтобы вернуться, чтобы вернулся он, чтобы всегда… – Аля хотела сказать еще что-то, и несколько слез упало на сплетенные до боли пальцы ее рук.

– Все будет хорошо, – сказал Влад.

Аля улыбнулась ему, как улыбаются человеку, от которого слышат те слова, которые хотят услышать. Она искренне улыбалась сквозь слезы.

– Зачем ты ушла? – настаивала Ника.

Еще несколько слез упали на длинные пальцы Али.

– Девочки, давайте выпьем чего-нибудь…

Они расселись по разным углам кухни. И Влад, наливая чай в стаканы с подстаканниками, покрашенными скульптурной краской, выглядел слишком усталым, чтобы рассуждать.

– Мне нужно будет скоро уехать.

– Куда? – Аля подняла на него умоляющие глаза.

– Поеду в Питер. Там – на корабль. Предлагают контракт на четыре месяца, там, может быть, затянется и на полгода, а может, вернусь пораньше – пока не знаю.

Они замолчали. И было слышно, как Аля снова размешивает в стакане по ошибке брошенные туда два кусочка сахара.

Влад поднялся, не говоря ни слова, вышел из мастерской и пошел по уже высыхающей дорожке, щурясь на солнечные лучи. Ему было грустно. Впрочем, ему всегда было грустно, когда он уходил. Когда он возвращался, ему было грустно тоже. Потому что ему было ради чего возвращаться и было то, из-за чего он возвращаться не хотел, что касалось его долгих морских командировок с редкими остановками в портах и короткими романами влюблявшихся в него женщин. Женщины порой любили его духовно, они любили его той любовью, которой не могли им дать другие мужчины. А он искал страсть. И, несмотря на свои 48, ему хотелось бешеного огня страсти, который бы поглотил его, и он надеялся, что найдет это. То, что может «снести башку напрочь». Он целовал идеал такой женщины всю ночь в своем воображении, но вновь и вновь становился духовным наставником то одной, то другой, по загадочному совпадению обстоятельств и по причине сложной структуры его творческой души. Никто не знал о том, что он хотел именно ту, которая захочет, отдаваясь каждую ночь, дарить ему свое тело бескорыстно и «беспортретно». Эти мысли настигли его сегодня. Впрочем, это было вполне нормально для человека, который периодически устает помогать другим и сбегает, чтобы вернуться и снова помочь. Он любил эту жизнь в своем противоречии, встречая эти противоречия в людях, которые его окружали, находя отдушину в успокаивающей, хоть и не совсем точной, симметричности лиц своих моделей.