Эдо обратился к ней на английском языке. Мы с Уэйсом знали несколько слов, но только Эдо, единственный из нас, мог говорить на этом языке правильно. Он, как и я, потерял мать в детстве, и его отец женился на англичанке. Мачеха невзлюбила Эдо, но отец хотел, чтобы сын ладил с его новой женой, так что мальчишке пришлось заниматься с ее капелланом и говорить по-английски с ней и ее слугами, что не прибавило ему любви к Англии и англичанам.

Девушка повернулась и медленно подошла к нам, крепко прижимая кувшин с элем к груди. Не знаю, почему она боялась нас. Конечно, мы были вооружены - я своим ножом, а мои парни мечами - но мало кто из мужчин в Эофервике, и норманнов и англичан, не носил оружия. Мы не были одеты ни в шлемы ни в кольчуги и никому не угрожали, тихо обсуждая свои дела.

Тем не менее, ее руки дрожали, когда она наливала нам эль, и она не поднимала головы, упорно глядя на кувшин. Ее круглые щеки покраснели. Она напоминала мне тех девушек, которых я в юности знавал в Коммине, хотя я не мог ясно вспомнить ни одной из них.

Она закончина наполнять наши кружки, и Эдо положил на стол перед ней монету. Она взяла ее с коротким реверансом и быстро отошла подальше.

– Интересно, - сказал Уэйс после того, как она ушла.
– Значит, Мале, беспокоится, раз отправляет жену с дочерью на юг.

– И все же он может позволить себе отпустить шестерых рыцарей, - заметил Эдо.
– В том числе трех собственных.

Оба они выжидающе посмотрели на меня, словно я должен был знать, что сейчас у Мале на уме.

– Я не знаю, о чем он думает, - сказал я, хотя я застал его над планом нового собора.

Он не казался особенно обеспокоенным тем, что армия противника находилась всего в сутках пути от города. Но я не сомневался, что Мале, как и многие лорды, с которыми мне приходилось иметь дело, не торопился показывать окружающим свое беспокойство. Я ни на мгновение не допускал, что он рассказал мне все, что знает о планах неприятеля. Он даже не сообщил, какого рода послание мы должны доставить в Уилтун, и кому оно предназначается.

– Когда надо выезжать?
– Спросил Эдо.

Я потягивал эль из своей кружки, наслаждаясь горьковатым вкусом.

– Завтра до полудня, - сказал я.- Но он хочет получить ответ к вечеру.

Эдо взглянул на Уэйса.

– Каковы наши шансы здесь?

– Стремятся к нулю, - Уэйс пожал плечами.
– Мы могли бы подождать мятежников в надежде, что кто-то их лордов наймет нас в последний момент. Но я не собираюсь рисковать жизнью бесплатно, будь уверен.

Солнечный свет ворвался в распахнутые двери. Краснорожый англичанин средних лет стоял на пороге, тяжело отдуваясь и крича что-то непонятное. Парочка у дальнего стола вскочила на ноги, наш сосед проснулся и уронил кружку на пол. Трактирщик позвал служанку, и она поспешила в дальний конец комнаты.

Я поднялся слишком поспешно, как оказалось, и вздрогнул от укола боли в ноге. Эдо рядом со мной поднял руки в успокаивающем жесте и что-то говорил на их родном языке.

– Что происходит?
– Спросил я его.

Он покачал головой:

– Не знаю.

Снаружи послышались французские ругательства, а затем стук копыт и топот многих ног.

А потом я услышал это. Сначала слабый звук издалека, но он неуклонно рос и приближался: Ут, ут, ут.

Я посмотрел на парней, они на меня, и я понял, что они слышат тоже самое. Я нащупал рукоять ножа, Это коснулся своего меча.

– Идем, - сказал Уэйс.

Он был ближе всех к двери, я последовал за ним, а Эдо за мной. Англичанин, стоявший на пороге, не сделал попытки остановить нас, но при нашем приближении резво выскочил на улицу.

На улице Kopparigat толпились жители города с женами, многие женщины быстро спускались вниз по склону, уводя детей и домашнюю скотину. Залаяла собака, ей ответил дружный собачий хор из дворов вниз по дороге. Вопль младенца пронзил воздух.

Независимо от причины, я видел, что ничем хорошим это обернуться не может. Неужели мятежники уже подошли, и город в осаде? Но если так, почему их сородичи так испуганы?

– Кричат оттуда, - Уэйс кивнул в сторону вершины холма, где Kopparigat выходила на главную улицу города.

Я быстро шел за ним; с каждым шагом боль вонзалась в мою ногу тысячей иголок, но я не обращал на нее внимания, торопясь навстречу холодному ветру. Мальчик ростом мне до пояса налетел на мою здоровую ногу и упал навзничь на землю. Он заплакал, его мать охнула и подбежала, чтобы поднять его. Ее юбка была забрызгана грязью, платок сбился, волосы были в беспорядке. Она подняла глаза на меня, и я увидел в ее глазах испуг, прежде чем она тоже побежала вниз по склону.

Крики усилились, когда мы поднялись до конца Kopparigat. Правый рукав дороги вел к реке, но шум доносился слева, со стороны рынка и собора. Немного впереди ехали всадники в кольчугах, копыта их коней разбрызгивали грязь по сторонам. Вымпелы развевались над их копьями - красно-синие, белые и зеленые - и мне показалось, что я вижу среди них черно золотой с цветами Мале.

Сзади раздался крик, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как около полудюжины вооруженных англичан надвигаются на нас из толпы. Они были молоды, лет на пять младше нас, но крепко сбиты и настроены решительно. Каждый был вооружен длинным ножом, почти мечом, на их языке он назывался сакс.