— Ты ведь была замужем? — тихо, чтобы не спугнуть Нонну, поинтересовался он.

Нонна едва кивнула, продвигая таз навстречу его пальцам. Мышцы ее обхватывали пальцы судорожно и неистово. Она не могла более противостоять неимоверной жажде обладать мужчиной.

— Но почему ты… — Витька хотел поинтересоваться, почему она до сих пор девственница, но Нонна тихо застонала, лицо ее блаженно расслабилось, а бедра быстро заскользили вверх-вниз, то погружая в себя его пальцы, то отпуская их. Витька почувствовал, как ее страсть передалась ему. Он закрыл глаза, торопливо расстегнул ширинку, взял горячую ладошку Нонны и обвил ее пальцами свой тугой член. Первые движения он делал сам, плотно обхватив маленький кулачок девушки и одновременно с этим ласкал ее набухший темный клитор. Нонна металась неистово, как русалка, попавшая в сети рыбака. Она стонала и, опрокинув голову в воду, словно бы пыталась снять со лба жар. Витька осторожно освободил свою руку и стал пощипывать, мять и терзать соски Нонны. Блаженство накатило исподволь, медленно и невнятно возникнув где-то в глубине космоса, стремительно вырвалось из обеих глоток неимоверным, почти животным стоном.

— Павлушенька, — выдохнула Нонна и, сообразив, моментально открыла глаза. Слышал ли Витька? Витька слышал. Он стоял над ней, мокрой и голой, и смотрел в ее лицо отстраненным холодным взглядом. Губы его были тронуты легкой улыбкой, выражающей то ли сожаление, что не может он заменить ей Павлушу, то ли презрение. Будто он уличил ее в лицемерии, во лжи, в подлости. Нонна сжалась, спряталась под расплескавшейся наполовину пеной, накрыла лицо руками и зарыдала.

Витька вышел из ванной комнаты. Он постоял пару минут у окна. Солнце пронизывало своими оранжевыми лучами изумрудную зелень, и казалось, будто тонкая хрустальная паутинка ажурно переплела ветви деревьев. На душе у Витьки было муторно. Он проклинал себя в душе самыми грязными и злыми словами. Он бичевал себя беспощадно, до ломоты в висках. За дверью ванной плакала девушка. Ведь он же, в сущности, использовал ее, садист долбаный. Он унизил ее, оскорбил. Витька не хотел этого. В первый момент, когда он увидел Нонну в машине Сергея, он решил, что она принадлежит другу. И принадлежность эта как бы отгораживала ее от его алчущего взгляда. В первый раз он и не заметил бы ее, если бы не царапнулся об острый, пронзительный взгляд девушки. Витька почувствовал, что эта душа, таящаяся в глубине узких зрачков, сродни и его душе. Такая же одинокая и мечущаяся в поисках счастья. Или просто — участия, соучастия. Потом, во второй раз, Сергей приехал к нему на стадион с этой девушкой, но уже переменившейся. Истерзанной, надломленной, одинокой и глубоко несчастной. Как изменил ее какой-нибудь час.

— Жена? — спросил Витька у Сереги и посмотрел на его безымянный палец. Будто наличие или отсутствие кольца могло о чем-либо сказать ему.

— Нет, — просто ответил Сергей, не вдаваясь в подробности.

— А кто? — не унимался Витька. Чем же его так заинтересовала эта особа?

— Я у тебя хотел спросить. Она же землячка твоя. Город-то маленький, неужто не встречал?

— Где ж ты ее подобрал?

— Подбирают котят. Отмывают, вычесывают, откармливают…

— Котят? — как будто удивился Витька. — И правда, на кошечку похожа. Даже глаза в темноте светятся.

Сергей оглянулся. Глаза Нонны действительно сверкнули, отражая лучик от зеркальца проезжающего мотоцикла. Сергей уже знал, что это слезы. Почему-то в глазах этой девушки, словно контактные линзы, все время стоят слезы.

— Это слезы. С ней что-то стряслось, — снова просто ответил Сергей. — Жалко ее. «Жалко? Ну уж нет, нисколько!» — мелькнуло в голове у Витьки. Перед взором его все время стоял образ Олечки Рябовой. Те же слезы, та же боль… Олечка — словно лезвием по сердцу полоснуло это имя. Появление в его жизни первой женщины, некогда разрушившей все его мечты, разворотившей душу и заплевавшей, втоптавшей в грязь самые светлые и нежные чувства, навсегда отвратило его от этого лживого, насквозь фальшивого и подлого племени. Он даже представить себе не мог, что среди женщин бывают искренние и ранимые натуры. Один взгляд на представительниц противоположного пола причинял ему страшные муки. И он мстил им, мстил бессознательно, но жестоко.

Иногда, правда, бывало, что соприкасаясь с кем-нибудь пальцами, или пересекаясь взглядами, он неожиданно для себя ощущал теплую волну нежных чувств. Он вспоминал те мгновения, когда ходил опоенный счастливой возможностью просто созерцать светлый образ. Когда терзался сладкой мукой и неизведанными ощущениями блаженства. Но стоило ему раздеть предмет вожделения донага, стоило увидеть расплывшееся в немой страсти лицо, туманный невидящий взгляд, как душу его охватывал разрывающий нутро холод. И чувство мерзкой брезгливости, страха и отсюда — ненависти просачивалось через мозг во все его существо. Он просто физически ощущал, как глаза его леденеют, как мышцы лица окостеневают в циничной надменной гримасе. Как руки его становятся тяжелыми и негнущимися. В такие минуты он ненавидел не только женщин, в такие минуты он ненавидел себя. Себя он ненавидел даже больше, чем их, случайных жертв его хищного поиска. Витька, конечно же, понимал, что все это происходит не от силы его, но от слабости. И именно за эту слабость он ненавидел себя.

«Жалко? Ну уж нет! Им нас не жалко», — оправдывал он себя, подготавливая почву для очередного акта мести. Годами создаваемая система взаимоотношений с противоположным полом ставила его в почти беспроигрышное положение. Нет таких женщин, которых нельзя было бы взять в первые же минуты. Нет таких. А раз они так податливы и охочи до постели, так пусть получают свое! Пусть получают сполна за его исковерканное детство, за изуродованную психику и измочаленное тело.

Витька всю дорогу смотрел на профиль Нонны. Ему нравились ее глаза — большие и глубокие, ее губы — пухлые и алые, ее зубы — белые и ровные. Ему нравилась ее спина. Тонкая, гибкая, с острыми, опущенными в горестном безмолвии плечиками. Вообще от нее веяло какой-то болью и скорбью. Витька что-то спрашивал, как-то шутил, но неизменно натыкался на непонимание, исходящее от безразличия, какое бывает у смертельно больных людей, знающих о своей скорой неминуемой кончине.

Нонна молчала, слегка откинув голову, и была холодна и неприступна. Витька знал, что этот холод и эта неприступность так же непрочны, как холод и неприступность дешевого стекла. Ударь чуть сильнее — расколется, куда и денется вся эта напыщенность скорби. Он не верил, что женщине может быть по-настоящему больно. Если бы им бывало больно, разве могли бы они причинять такие страдания и муки другим?

Но все же где-то в глубине души он надеялся, что не выйдет у него ничего. Что как бы он ни вился вьюном, как бы ни изгaлялся, ничего у него на сей раз не получится. Ему так хотелось этого, что это желание заставило начисто забыть то время, когда он еще верил в любовь и счастье. Его интересовало сейчас только одно — результат циничного, жестокого опыта, страшного по своей разрушающей его же душу силе. Осталось только выждать благополучный момент. И этот момент наступил. Витька послал Сергея за шампанским, включил воду в ванной и приступил к делу.

Нонна рыдала в ванной. Глаза ее бессмысленно метались по серым в крапинку кафельным плиткам. Душа стонала и рвалась наружу. Наружу! Вон из тела! Она никого ни в чем не винила, отверженная всеми, потерянная, разбитая, она хотела одного — уйти из жизни, уйти сейчас же, сию же минуту. Взгляд остановился на бритвенном станке. Нонна медленно поднялась из воды и взяла в руки холодную шершавую сталь.

— Простите меня, — шепнула она всему человечеству и почему-то увидела лицо Кешки. Что же она знала и понимала такое, чего не знает и не понимает никто? Может, через несколько минут Нонна тоже достигнет того знания? Медленно, но уверенно Нонна открутила плоскую головку станка, вынула белое лезвие и опустила его в воду. Потом для чего-то взяла с полочки флакон одеколона и плеснула себе на запястье несколько капель остро пахнущей спиртом жидкости. Растерла пальцами кожу до розоватого оттенка. Намочила указательный палец и протерла тонкое лезвие, словно хотела сделать его еще тоньше и острее. Флакон упал в воду и, кружась и качаясь, быстро пошел ко дну. Едва слышный удар толстого стекла о дно ванны послужил толчком к молниеносному движению. Нонна, глубоко впиваясь в кожу, полоснула лезвием поперек руки. Потом еще раз и еще. Лезвие было удивительно тупым и почему-то слишком гибким. Кожа не резалась, местами прорывались неглубокие ранки, и из них очень непослушно и тяжело стекали густые капли бордового цвета.