С Павликом все покончено. Павлика она вырвала из души, как хилеры вырывают из тела болячки. Даже рубцов не осталось. Ничего. Пустота лишь, вакуум. Ну ладно…

Позднее Нонна долгое время восстанавливала свои силы, но силы не восстанавливались. Она часами лежала в постели, не поднимаясь. Перед глазами то и дело возникали друзья брата, сам брат, но Павлика не было. Он исчез, словно сон. Он растворился. От этого порой становилось невыносимо. Ей нужно было увидеть его и в последний раз убедиться в том, что все это было на самом деле. А раз было, значит, ушло. Ушло и больше не возвратится. А так — нет никакой уверенности, что это не ее фантазия. Даже вещей Павлика в доме не осталось. Ни тапочек, ни бритвы, ни полотенец. Даже запаха. Все провалилось в тартарары, испарилось.

Нонна сходила к нему на службу, там ей сказали, что Павлик попросился в дальний гарнизон. И его отправили. Таких чудаков, желающих кормить комаров и клопов в Тьмапередрищенске мало, и стоит лишь изъявить не то чтобы желание, а просто намек на желание, как руководство тут же не преминет этим воспользоваться.

О том, что Нонна увидела, она никому не сказала, да и не скажет. А кому? Матери? Она же с ума сойдет. Не из-за Павлика. Павлик ей был глубоко безразличен, что есть, что нет его. Еще в пору их жениховства мама не раз говаривала, что не будет у Нонны с ним жизни. Почему не будет, толком объяснить не могла, но чувствовала, что не будет. Вот и подтвердились ее чувства. Теперь мама ходила с победным видом, а Нонна с низко опущенной головой и ужатыми, словно гармошка, плечами.

Нонна не могла сказать матери о брате. О Борьке. Хотя, чего уж тут, что есть, то есть, и никуда от этого не деться. Похоже, и Борька не очень-то боялся огласки. Ему было все равно, а может, и не все равно. Может, он просто умел держать себя в руках. Ведь, помнится, как-то Борька упал с качелей. Он пришел домой бледный как мел, в разодранной рубашке, рука плетью болтается. Лег на кровать и лежит.

— Что с тобой, Бося? — спросила мама, прикасаясь губами к его лбу.

— Так… Устал… — Борька поднял на маму спокойные глаза. — Не волнуйся.

— Ты не ушибся? — мама обеспокоенно потрогала его руку. Видимых повреждений не наблюдалось. Ни кровоподтеков, ни ран.

— Да нет, — отмахнулся Борька. — Иди на работу, не волнуйся. — Мама ушла. Тогда она еще работала, и работала, как многие в этом городе, в две смены.

Ночью Борька постанывал, утром, скрипя зубами, пошел умываться, затем натянул рубашку на одну руку, а когда стал просовывать в рукав вторую, Нонна боковым зрением увидела, что рука у него какая-то странная. Раздутая, как воздушный шар, и серая. Мама кормила на кухне младшенькую, и времени на старших у нее не было. Так бы и пошел Борька в школу с раздутой рукой и сжатыми губами. Врач констатировал закрытый перелом со смещением. Кость правили, сращивали, ломали, снова сращивали. А Борька терпел. Молча, не жалуясь, не стеная, сжав, как обычно, губы.

А однажды Нонна узнала, что Борьку лупит старшеклассник. Отбирает деньги, обеды. Борька молчал, как партизан, шел домой напролом. Знал, что его ждет за углом истязатель, но не обходил по другой дорожке. Упрямый он, Борька. Сам разобрался. Уж как разобрался, Бог весть, но отстал от него хулиган.

Подобные моменты вызывали у Нонны чувство уважения к брату. Но то, что она увидела сейчас, сводило ее с ума. Хотя, может быть, если бы это не было связано с ее мужем, она бы поняла и простила брата.

Брызги от мокрого асфальта разлетались из-под ее подошв в разные стороны. Прохожие с удивлением поглядывали на несущуюся невесть куда девушку и расступались. Куда вели ее ноги, она не знала, да и не задумывалась над этим. Куда угодно, хоть куда-нибудь. Хоть куда… Подальше от этого жуткого места.

— Нонна!

Нонна оглянулась по сторонам. Рядом с ней на тротуаре никого не было, и создавалось такое ощущение, что голос идет из ниоткуда. Что он существует сам по себе, как воздух.

— Нонна! — более настойчивый тон заставил ее остановиться. И только тут она заметила стоящую в арке машину. Желтый «москвичонок» здорово слился цветом со свежеокрашенной к майским праздникам стеной дома. Дверца его слегка приоткрыта, но тот, кто окликал ее из машины, не выходил. Он смотрел широко открытыми, удивленными глазами, просунув голову над опущенным стеклом. Казалось, голова его покоилась на какой-то плоскости и была, вернее, жила отдельно от тела. «Голова профессора Доуэля», — подумала Нонна, пытаясь вспомнить, как зовут молодого человека, часом ранее подвозившего ее к дому. Интересно, откуда он знает, где я живу?

Нонна приблизилась к машине и присела перед открытой дверцей на корточки. Она тупо смотрела перед собой, совершенно не думая о том, какое производит впечатление со стороны.

— И все же у вас что-то произошло? — полувопросительно, полуутвердительно произнес молодой человек. Нонна подняла голову. Прямо над ней свисали длинные мохнатые сережки березы. Молоденькие, еще прозрачные листочки лепетали под нежным ветерком на каком-то своем наречии. Одна сережка оборвалась. Видимо, ее сбросила пичужка, восторженно свистевшая панегирик весне. Словно маленькая гусеничка, березовая сережка поползла к ногам девушки. «Ветер, ветер, ветерок…»