Шрифт:
Я о себе-тебе-не себе-толпе идущей через дни к ночи, бесчисленные, отсчитанные дни, в этом потопе ночей -- в удушье еще шевелю губами -- веслами лиц, как они,
и она -- безответна, безадресна, податлива, черновата, она замечает нас, когда устаем ждать, устаем жить, и тогда -- залепляет нам слух гулкой, свистящей ватой ночь, но чтобы поверить в ночь -- нужно персты вложить. 28 янв. 90
x x x Как жизнь похожа на себя -ну что присочинить, прибавить к ней? Удивляясь, теребя подол ее, еще лукавить мальчишкой, сладкого прося, пока еще не оскудела, пока на сгибах и осях к ней приспособленное тело
скрипит, и песенку свою из воздуха, воды и хлеба вытягивает и -- на Юг идет окном вагонным небо, плывет само сквозь пыль огней и кроны рощ, поля и крыши, и теплые ладони дней на стыках рельс меня колышат.
Я в Харькове сошел купить мороженное на вокзале и просто на землю ступить, чтобы ее мне не качали. Там тоже жизнь и запах свой: арбузов, теплых дынь и яблок, и у меня над головой луна, как проводница, зябла.
Я жил на влажных простынях, когда придвинулся Воронеж, стояла ежиком стерня и пахла степь сухой ладонью, и небо млело под щекой под утро, грея неуклонно, дымящийся в степи Джанкой в звериных дерганьях вагона.
Хотелось жить, как не хотеть курить, высовывая локоть к звезде высокой и лететь над этой далью белобокой, огни в тумане размечать -там, чай, играют на гармошке и дышит девка у плеча, да влажные заводит плошки целуясь или хохоча... лето 91
БЛЮЗ БОЛЬШОГО ЯБЛОКА
I
заворачиваясь в электрическую простыню оживая когда ночь вырезает сердце дню и несет на лиловых ладонях на мост уронить за бетонно-стальной беспардонный нарост окровавленных зданий за баки их крыш в разожженный закатом зеленый гашиш навлекающий джаз дребезжащий огней чернолицых прохожих тела их длинней чем Манхэттен барабанящий им в башмаки вот он Бруклинский мост для вспотевшей щеки эти черные плечи несущие мрак нефтяной и багровый спрессованный мак из которого сыплются искры в волну небоскребов хватающих глоткой луну им открыт горизонт и в него океан свое пенное имя поет по слогам испаренья текут остывающих стрит дыбом вставшая жизнь свою крошку струит в непрозрачные трубки шуршащая кровь в маслянистую душу сабвея уходит
II
Длинные зеленые деньги океана шуршат, размениваются в мелкую монету, изрезанного пирсами в свайную бахрому побережья. Чайки слоняются у воды в поисках посвиста по сердцу, а склевывают объедки. Свобода в короне из гвоздей пихает небесам пляшущего белого негритосика -пластиковый цветочек на электроприводе. Город Нью-Йорк, как каждый очень большой город, пытается забыть, как он мерзок, и просто хорошеет на глазах, ведь и здесь бывают перламутровые закаты. На Мэдисон авеню приятно делать покупки, у Карнеги -- оглядеть проститутку, в Южном Бронксе -- получить горячую пулю в живот. За моста басовую струну, за белесую волну Гудзона полюби бетонную весну зарастающего горизонта. 8 янв. 92
III
Ночь на черном огне накаляет луну. Ты понятлив, друг. Не ее одну.
На костях "котлов" 9 и 3. До зари горит фонарей артрит.
Место такое. Все -- гроши. В косяках по кайфу толкует гашиш.
Если б раньше, хоть на единый денек я попал бы в город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, только б тут меня и видали...
Время капает с каменного колеса, уроды-улицы стоят в глазах -сами себя намечтали.
Темень хавает пар из дыр мостовой, ад здесь ближе чем где-то, всегда с тобой -
в полуметре -- вниз, в полквартале -- вбок, и глубок же он, мой голубок. Нехороший голос шепчет мне: "Погоди-ка тлеть на черном огне,
оглянись, родной, я в коленках гнусь, да рули ко мне... уж я с тобой подружусь..." 18сент. 94
V
Стучит по небу вертолет, руками согнутыми водит, качается его живот совсем один в пустой природе,
и капает прозрачный снег, и на вспотевших крышах баки урчат, как толстые собаки, но знают -- выше человек
обломанным штурвалом крутит, и греет мех его бока, а острова лежат, как люди, взлетающие в облака.
Свобода свой огонь возносит -она в веночке из гвоздей, стеклянный машет долгоносик антенной тоненькою ей,
а сам поет свою молитву красоткам уличных реклам, пока, жужжа электробритвой, Нью-Йорк глядится в океан. март 94
* Ч Е Ш У Я Д Р А К О Н А *
I
Ночные посетители подъездов, зажимающие рты кошек руками в непрокусываемых перчатках. Фонари, расставленные в убегающей перспективе, озаряют нищие города инфернально-желтеющим мраком. Если б я оказался на юродивой улице, вымаливающей отпущение грехов у безмерно палаческой площади, подсовывающей мусоров, проституток и гастролирующее жулье бесчисленным солдатским затылкам брусчатки, вкопанной стоймя, стеречь мавзолейное оцепенение крепостной архитектуры, я ощутил бы себя в утробном уюте мезозойской зоны -нары крыш заполонили бы горизонт и косматая животнотеплая родина, с отмороженной ледниками головой, крошечными глазками просыпающегося мамонта, бесполым косматым пахом, скрипящим песками пустынь, наполнила бы меня своей длящейся бесконечность смертью и шорохом смыкающихся папоротников.
II
Головорез стоял на мавзолее в трескучий мороз в небольшой толпе упырей. Слева и справа надежные вурдалаки смыкали лапы в косматых аплодисментах. Тепло перекатывалось по сапогам и обнимало дряблые ляжки. Зоркий труп, пронизывая взором гранитные ярусы и панели из лабрадора, видел упыриные мошонки, как видит фруктовый сад отравленный суслик.
III
Улица впадала в улицу. Я оглянулся и увидел их в пирамидках слабого света. Они растворялись, как горстка желтого сахара в стакане несладкого чая.