III

Моя бедная героиня, цирк сожгли, ускакала четверка лошадей в голубых султанах и неоновых трубках синих, из бетона воздвигли орган по проекту чухны, свиданья назначаются там, как прежде, и с помадой стоят цыгане, в проходных те же дяди торгуют водкой, и бульвар поруган разрытый.

Ты была на нем самой кроткой веткой, к телу его привитой.

Моя бедная героиня, на каких ты теперь подмостках перед зеркалом губы красишь и талдычишь свои монологи о себе, о дочке ли, сыне, о творящемся безобразьи, и уже подводишь итоги красоте, растворимой боем часовым, от театра кукол, уносимой снежинок роем или листьев в кулису, с круга поворотного в мощной арке театральной... хлопки и крики проникают за пышный бархат, и цветы, в основном -- гвоздики. 18 мая 85

ПРАЗДНИК

Знамена, знамена, знамена, знамена и транспоранты, оркестры, гитары и клавиши аккордеона, солдаты, солдаты, солдаты и демонстранты, слова и портреты, слова и портреты и мегафоны, шары и букеты, шары и букеты...
– - В колонны! В колонны! Трибуна, трибуна! Трибуна!! Трибуна!!! У-р-р-р-а-а-а под трибуной!

Под небом в широких знаменах пурпурных, под маршем бравурным! И пенье, и пенье, и пенье, и пенье, фанфары и голос! И мечется город в горячке весенней, подпитый, веселый, и дети и взрослые, трубы, спортсмены -все в громе и гвалте... и пестрыми клочьями праздничной пены -бумажные розы и кожа шаров на асфальте. 25 мая 85

x x x В белом гольфстриме простынных складок хлеб твоих губ не горек, не сладок -только нежен -- из дышащего тепла подними незрячие купола,

влажных ресниц сторожащие тени, руки, ищущие сплетенья с медленным временем любящих рук -это убежище, тающий друг.

Головы наши летят на закат. Жутко над крышами траурных башен -вид голых улиц воистину страшен... хочется смыться за рамку -- за кадр.

Ноет полчерепа, ищет, коричнев, взгляд совершенно другое, другое, что-то извне непомерных количеств каменных лиц и гранитных покоев.

Я не хочу уточнений, не нужен этот букет, расцветающий в горле -это другое, и я не разрушен, даже когда этот воздух разгромлен.

Шорох -- и шаркнули в небо шары! Стянуто горло в два конуса, будто тихо, песчинками, через шарфы ночь переходит за стеклышком в утро. 16 ноября 85

КРЫМСКИЕ СТИХИ

I

Там где медная птица на дереве медном сидит, там где двое волчат под сосцами у медной волчицы, вдруг за тридевять верст я услышу, как море гудит, будто встав на дыбы, доплеснуться сюда оно тщится.

Обезлюдевший пляж миллионы его языков лижут так далеко, что не верится в "Черное море", только ты, человек каменистых его берегов, мне напомнишь, что вкус его вечен и горек.

Перепутанный, душный, каштаново-рыжий поток, сладковатые губы и черносветлые пряди, вечноспрятанный, бледный, задумчивый маленький лоб -ты подобием моря мне видишься в каждом наряде.

Ты как воздух морской -- ослепляющая новизна. Я хочу искупаться, я усну на полоске прибоя, -ты штормишь, ты на сушу выходишь из сна и меня забираешь, как камешек карий с собою.

II

В это небо войду половину его перекрыв, как бы ты ни глядела -- мою в нем поверхность увидишь, через воздух густой, время пенными свитками свив, я с тобой говорил бы сейчас, как новый Овидий.

Я бы вспомнил, как разрушаются царства и жалко уходят цари, как псари, только то и живет на земле, что невечно -имена наших чувств с бесконечной печалью внутри, -остальное, как маленький день, быстротечно.

III

Завтра август растает, как медленнотающий воск. Завтра август тягучий остынет, расколется август хрустальный, мы от грусти цикад, от мохнатых медлительных звезд, как глаза у людей в полнолунье, тихи и печальны.

Завтра август сухой рассеет невесомого облака тень, и как горько во рту и глазах, как солоно-горько. Войско дышаще-жаркое, имперская августа лень, -- Август, где ты -- ау!
– -- Там, где шкурка миндальная да апельсинная корка.

IV

Здесь обрыв, оборвешься, того и гляди, и колючки торчат у лица и груди, и дрожит напряженный шиповник в красных пятнах, как злющий любовник.

Сухоруких кустов непролазная цепь, а с горы видно горы и море и степь цвета серого черствого хлеба, и отсюда дорога -- на небо.

V

Я войду в световую крупицу полуденной царственной лени световою иглой -- спицей солнечной в трепетный глаз синеглазого моря, ресниц его радужных пленник, я античной монетой сверкну, в грохочущей пене светясь.

Растворяйтесь мои золотые пылинки в полновесных и твердых острых брызгах и гребнях волны, это тело -- из местной ослепшей обветренной глины, это время -- из здешней, ослепляющей полночь луны.

Я не помнил, как вышел из моря -- из дома, теперь я вернулся, лучшей смерти и жизни, чем слиться с ним нет человеку нигде, совпаденьем дыханья и красносоленого пульса -вод морских с красной глиной перед небом морским в наготе.