Холодная листва застелила пожухлую, уставшую после короткого лета траву, сырость сделала мои туфли скользкими, и я сняла их. Идти по земле босиком было, пожалуй, чересчур свежо, но разгорающийся пожар, испепеляющий всё внутри после сегодняшнего вечера, нужно было чем-то затушить. Я предпочитала мёрзнуть, чем сгорать.

Но и замерзнуть тоже не получилось.

Бездумно бредя среди деревьев и высохшей травы, я услышала справа знакомые звуки. Оборачиваться не хотелось, но я решила удостовериться.

Её лица я не видела. Ноги, обутые в сандалии на плоской подошве, обмотанные длинной перекрещивающейся тесемкой, обнимали Юлия. Он прижимал Сатиру к старому раскидистому дереву, яростно раздирая замок на её кружевном комбинезоне. А она запрокинула голову, запустив руки в его длинные волосы, дергая за пряди, словно желая самого Серого Кардинала превратить в марионетку. И он слушался.

— Что бы я ни делал, я всё равно люблю тебя… — Тяжелый шепот заставил блондинку улыбнуться. Она выпустила из рук его пряди, с желанием потянув Юлия за ремень. Оба они повалились в траву, пачкая одежду осенними листьями.

Когда Сатира стянула с него френч, я отвернулась и медленно пошла прочь, оставляя согретых присутствием друг друга любовников в невысоких зарослях папоротника.

«Не хочу доставлять им удовольствие любви при публике» — подумала я. — «Не в этот раз».

Кто-то, возможно, поймал лопоухую кошку, кто-то был расстроен своей неудачей. Некоторые и вовсе отказались от затеи заполучить Тотем. Наркоман, возможно, вдыхал новую дозу своего белого божества, за моей спиной уже слышались нарастающие стоны счастья. А я вдруг вспомнила о комфортной и такой понятной Никки, чьё присутствие ещё недавно так раздражало меня. Я начинала жалеть о том, что не послушала её в первый же день нашего появления в Доме, Где Никогда Не Запирается Дверь. И от этого на душе становилось ещё более гадко.

18 октября

Осуждающие взгляды мёртвых птиц смотрели на нас с неким призрением. Или, может быть, они просто завидовали тому, что мы чуть более свободны, чем они. Подвешенные к потолку за лапки, безвольно распустив крылья в последнем порыве, они распространяли вокруг себя острый запах загнивающей мертвечины.

Казалось, Юлию тоже страшно было смотреть на потолок. Он почти неподвижно сидел на полу, обняв колени. Отвернувшись лицом в пыльный угол, заросший паутиной.

В этой части заброшенного детского садика я никогда не была. Кафельный коридор и Песочная Комната располагались в левом крыле здания, когда как правое, до сегодняшнего дня, оставалось для меня закрытым.

Это, возможно, когда-то было игровой комнатой. Только теперь жуткие украшения, свисавшие с потолка, создавали тяжелую атмосферу совсем не детских развлечений.

— Зачем ты пришла? — Его голос был резок и груб.

Я оставила право истерить Сатире, ответив приглушенным, спокойным голосом:

— Юлий, объясни мне, что происходит?

Он едва заметно качнул головой:

— Я хочу побыть один, — лица я его видеть не могла, словно со мной разговаривал затылок без эмоций.

— Ты и так всегда один.

Новый вздох, смешанный с тяжелым стоном и разочарованием:

— Кнопка, Кнопка… Милая Кнопка. Я не был один, пока не проснулся рядом с тобой.

— Снова я виновата?

— Нет, что ты, — он безвольно-равнодушно пожал плечами: — Это лишь мои иллюзии, моё не щадящее прошлое. Вечно оно догоняет меня и преподносит жестокие сюрпризы, после которых так трудно снова глубоко и ровно дышать, как и прежде.

— Не ты ли сам говорил мне: ничего не бывает так, как прежде. — Я осторожно дотронулась до его плеча, но он смахнул мою ладонь, отвечая надорванным тоном:

— Не надо.

Тогда, в тупом молчании, я тоже присела на пол возле него и навалилась спиной на его теплую спину. Спустя какое-то время, он снова заговорил, тяжело вздыхая, как если бы воспоминания и правда приносили ему мучительную боль:

— Это даже не мои собственные слова. То, что я сказал тебе о том, что ничто не остается прежним.

— Расскажешь мне?

— Её звали Алисой, — Юлий поднял голову к потолку, глядя мёртвым птицам в глаза: — Она была для меня нечто вроде близкого друга. «Тебе не нужна девушка», — говорила она мне. Зато она говорила много всего интересного. О том, что вертится в её маленькой головке.

— Как давно это было? — Меня расстроила банальность истории. Я ожидала душещипательную эпопею, а это всего лишь была повесть о неразделенной любви.

— Очень давно. Представь: я — обычный человек, не отличающийся от серых прохожих. Человек, не знающий, что жизнь может быть совершенно иной.