Но я уже стоял в дверях.

Дэва нигде не было видно, когда я вернулся домой. Как быстро все может измениться. Сейчас он был мне нужен. Если Дэву и удавалось что-то, так это вставать на мою сторону. Дружба очень много значит для Дэва. Если бы он учился в университете с Гитлером, то, вероятно, смог бы убедить его думать о хорошем в последние минуты в бункере.

Сегодня, когда случилась вся эта история с Дэмиэном, он не сделал ничего подобного, но я подумал и решил, что это случайный сбой. Теперь-то он точно будет на моей стороне. Он должен. Он мне нужен. Всю жизнь Дэв был неудачником. С девушками, в семье. Я всегда думал, что именно от этого он пытался уйти с головой в видеоигры. Там ты всегда начинаешь как неудачник, но ты гарантированно победишь, если будешь идти вперед, выучишь все движения, научишься понимать, где надо укрываться, а где появляться. Так он и поступил с официанткой Памелой, разве нет? Укрылся, чтобы вернуться к игре как-нибудь потом.

Я достал мобильник и попытался дозвониться, однако поговорить мне удалось только с автоответчиком.

— Дэв, это Джейс. Кажется, меня уволили. Или не совсем уволили, но понизили в должности. Несмотря на то что это и так было неофициально. Я смогу писать для них в качестве фрилансера, но… позвони мне, ладно?

Наговорив сообщение, я уставился в окно. Запах картошки фри невидимой пеленой поднимался над Каледониан-роуд, причем такой плотный, что еще немного — и его можно будет заметить невооруженным глазом. Он обволакивал людей, спешивших мимо с полными ветчины и ливера сумками из супермаркета «Айсленд». Какой-то мужчина у дверей эфиопского ресторана переминался с ноги на ногу и тряс зажигалку в попытке извлечь из нее последний, тусклый язычок пламени.

Я включил телевизор, но легче не стало. Единственное, что мне сейчас было нужно, — это выпить, но одному здесь, на нашей улице, пить не хотелось. Есть места, где это нормально — Шарлотт-стрит к примеру, — но здесь, на Кэлли, такое плохо кончается.

Искать что-то в холодильнике было тоже бесполезно, поскольку пиво у нас надолго не задерживалось и обычно выпивалось в день покупки, так что к утру, как правило, от него не оставалось и следа. Я захлопнул дверцу и на автомате включил чайник, но тут же утратил к нему интерес, вспомнив, что Дэв продолжает покупать у Павла «Ежиновку». У нас всегда есть эта бурда. Даже если ты выпил столько, сколько в тебя влезло, все равно оставалось еще чуть-чуть.

Я открывал шкаф за шкафом, отодвигал потрескавшиеся чашки, даже заглянул за тостер и туда, куда никогда раньше не лазил. «Ежиновки» не было.

Комната Дэва.

Я постучал, прекрасно зная, что его там нет, просто мне хочется думать, что другие будут вести себя так же, заходя в мою комнату. Подождав немного, на случай если бы кто-нибудь отозвался, я отворил дверь.

Дэв раздернул шторы, невыключенное радио тихо что-то бормотало. Я пробрался сквозь минное поле, усеянное картриджами с играми и кроссовками, к ночному столику. На нем в окружении кружек стояла бутылка, венчавшая стопку бумаг.

— Привет, — поздоровался я, поскольку видел по телевизору, что людям свойственно разговаривать с неодушевленными объектами, если они им рады, и схватил бутылку за липкое горлышко.

К донышку пристала подставка под кружку, принесенная Дэвом из какого-то бара. Я оторвал ее и положил на стол, но в этот момент кое-что на столе привлекло мое внимание. Может быть, это был фиолетовый круг, а может быть, слова, выделенные засохшим ежевичным ликером, или, может быть, я всегда ищу, где бы разжиться чем-нибудь по дешевке, и эти слова значат для меня больше, чем для остальных.

Здесь, на столе, на верхнем листе подшитой стопки бумаг, над фотографией моей комнаты с моими вещами и комнаты Дэва с его вещами, и рядом с фотографией магазина на первом этаже, рядом с тем местом, которое все считают борделем, хотя, еще раз заявляю, оно им не является… стояли слова: «Продается. Торг уместен. Не под сетевой ресторан».

Я смотрел на них как завороженный.

«Продается».

Что же, интересное завершение дня.

Я пошел и напился в одиночестве, не уходя с нашей улицы.

Я познакомился с Дэвом в день, когда мы начали учиться в Лестерском университете. Вы знаете, как это бывает. Думаешь, мы будем друзьями всю жизнь! На втором курсе мы снимем квартиру на двоих! И будем жить вместе, когда закончим университет! И ты сразу хочешь познакомить этого нового интересного персонажа твоей новой интересной жизни со всеми своими старыми школьными приятелями.

У меня с Дэвом все было не так.

Я решил, что он странный. Начать с того, что на нем была футболка с логотипом «Сега-пауэр», к тому же он носил тонкие усики и эспаньолку. Представился он Александром, но когда в комнату с цветочным горшком в руках вошла его мама, она напомнила сыну, что его зовут не Александр, а Девдатта. Я улыбнулся, глядя, как этот мальчик пытается создать себе новый имидж до того, как его мама успела уехать. Он сказал, что очень любит «Мэник-стрит причерз», но когда я спросил, какой альбом нравится ему больше всего, он побледнел, замялся и пробормотал, что плохо запоминает названия. Он сообщил, что разрабатывает свою первую видеоигру «Бастероиды!», и к тому времени, когда получит свою степень бакалавра в области информационных технологий в менеджменте, эта идея его обогатит. Потом он распаковал свою приставку «Нинтендо-64», и мы устроились в большой комнате играть в «Золотой глаз», точно так же как мы играли все последующие годы. Точно так же как мы играли бы сегодня, будь все в порядке.

Так что нет, тогда, в первые дни знакомства, у меня не было и мысли о том, что мы с ним станем друзьями на всю жизнь. Но мало-помалу он стал неотъемлемой частью моей биографии. И до того как нашел эти бумаги, я не представлял, что все может быть по-другому. У нас общее прошлое — так часто случается у близких друзей. Мы были рядом, когда кто-то из нас расставался с девушкой, печально разглядывали обои в пабах, до тех пор пока все «не-хочу-об-этом-говорить» не превращались в «вот-почему-ты-лучше-чем-он». Я был на свадьбе его брата, я давал ему советы по поводу различных жизненных вопросов, работы и девушек. А потом, одним слишком длинным и печальным воскресным утром, я произносил речь на похоронах его матери, а он стоял стиснув зубы и смотрел в землю, чтобы только отец не увидел его плачущим.