— Можно, я пойду поищу перепелов?

— Сиди, дадим тебе штук двадцать. С утра мы набили их много. Как колонисты и немецкие офицеры поднимают на Георгии охотничью пальбу, так и мы здесь с Юсуфом не зеваем. Стреляем под их шум, — объяснил Трофим Денисович. — Так расскажи, Гриша, что с нашим флотом в Новороссийске случилось? В Феодосии ты, наверное, точно про это узнал. А то здесь слухи разные ходят. Хочешь — верь, хочешь — не верь…

Матрос помрачнел, ссутулился. Пиджак ему был узок, и он со злостью скинул его, отбросил в сторону.

— И не спрашивай, Трофим… Сами, своими руками потопили мы родные корабли! Душа горит! Но нужно было… Потопили, а немцам не отдали своей боевой силы! Братва в Феодосии рассказывала, так поверишь: самые отчаянные черноморцы, десять смертей на своем веку повидавшие, плакали, как ребятенки. Черные повязки под бушлатами на руку надели в знак траура. Да-а… Выжать из нашего брата слезу — это многое значит!.. Эх, Трофим!

Юра даже испугался, увидев на лице матроса выражение такой боли.

— Не психуй, Григорий, не барышня! — прикрикнул Трофим Денисович. — Рассказывай, как дело было, почему?

Немного успокоившись, Гриша продолжал:

— Ну, ты знаешь, что за два дня до первого мая, перед самым приходом немцев в Севастополь, снялись наши корабли с якорей и темной ночью, с притушенными огнями ушли в Новороссийск. Приказ советского правительства из Москвы выполнили: «Сохранить черноморский боевой флот для дела революции». Линейные корабли «Воля» и «Свободная Россия», пять крейсеров, пятнадцать миноносцев, транспортные суда. Силища!.. Германцы, конечно, локти кусают, требуют вернуть флот. «Иначе, — грозят они, — начнем военные действия, захватим Новороссийск, заберем флот силой». А в Новороссийске, надо сказать, очень горячо. Белоказаки, деникинская офицерская армия, вся контра с тылу жмет, к морю рвется. А Москва далеко и сама геройски отбивается. Со всех шестнадцати румбов жмет, наседает на нее заграничная и собственная контра. Колчак, чехословаки, Юденич… А тут германский ультиматум — отдавай флот, иначе крышка. И вот товарищ Ленин шлет письмо в Новороссийск, командующему и комиссару флота. Мой дружок на бумажку письмо Ленина списал, а я каждое слово запомнил: «Ввиду явных намерений Германии захватить суда Черноморского флота, находящиеся в Новороссийске, и невозможности обеспечить Новороссийск с сухого пути… Совет Народных Комиссаров… приказывает вам с получением сего уничтожить все суда Черноморского флота… находящиеся в Новороссийске. Ленин».

Ну, тут началась в Новороссийске полундра. На каждом корабле чуть не драка: кто — «за», кто — «против». Базар! Меньшевики, анархисты, белое офицерье уговаривают вернуться в Севастополь. Несколько кораблей ушло. Вслед им подняли сигнал: «Позор изменникам Родины».

Добрался из Москвы в Новороссийск посланец Ленина, кронштадтский большевик, отчаянный флотский комиссар. Лично Ленин его послал, перед отъездом имел с ним беседу. Комиссар все объяснил экипажам, сумел наказ Ленина матросам в сердце вложить. А через полсуток истекает срок германского ультиматума! Поняли экипажи и честные офицеры — надо! Нет теперь другого выхода.

Восемнадцатого июля все наши родные корабли были потоплены в Новороссийской бухте. На всех мачтах вьется сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!»

— «Погибаю, но не сдаюсь!» — глухо повторил Гриша, отвернулся и вытер глаза кулаком, на котором синел большой нататуированный якорь.

Мальчики не шевелились. Глаза их стали влажными. В горле Юра вдруг ощутил комок, который никак не удавалось проглотить… «Мы из Севастополя — не сдаемся!» — вспомнились ему последние слова матроса-ревкомовца, которые тот прокричал с плотины.

А Гриша продолжал:

— Две с половиной тысячи матросов и офицеров с затопляемых кораблей в струнку выстроились на стенке гавани. Сняв бескозырки и фуражки, они молча смотрели, как погружаются в волны их корабли. Потом кто-то тихо затянул «Вы жертвою пали…». А один седой штурман с крейсера запел: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает, врагу, не сдается наш гордый «Варяг»…» Три четверти Черноморского военного флота легли на дно Цемесской бухты…

Тут уж Гриша, не таясь, вытер слезы.

— Миноносец «Керчь» потопил торпедами корабли, а потом ушел в Туапсе. Команда открыла кингстоны и покинула его. Эсминец пошел ко дну. Перед этим с его борта пошла радиограмма: «Всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец «Керчь»… Вот и все, Трофим!

Мальчики шли домой. Юра нес за плечами здоровенную связку — двадцать пять перепелок. Оба молчали. Сережа был уже без ружья. Он его оставил Трофиму Денисовичу, передал вместе с какой-то запиской. Принес записку и Юсуфу.

Уже к концу пути Юра сказал:

— В тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон в Москву забрался, его выжгли оттуда огнем. Москва сгорела, но Наполеон из нее бежал.

— Ага… Знаешь, Юра, я слышал, что в Симферополе и Феодосии существует Союз рабочей молодежи. При профсоюзах, — ответил, как будто невпопад, Сережа. — Хлопцы и дивчата там вместе книжки читают, тайно собираются. Листовки против немцев и Сулькевича на стены наклеивают. Там не только ребята с фабрик. Есть и гимназисты, и ученики городских училищ, которые за советскую власть. Одного эскадронцы поймали с листовками. Били, мучили, где взял листовки, кто дал! Он ни слова. Так и умер, ничего от него не добились…