Они беседовали до тех пор, пока Дон не начал зевать — он единственный во всей компании не был историком — и, извинившись, заявил, что ему пора спать.

Николас предложил проводить Мадлен домой. Когда они прощались, Джоан поцеловала ее, и Мадлен прочитала в ее глазах надежду на то, что она вернется в Кентербери. Вероятно, в сознании Джоан это было как-то связано с Николасом, и Мадлен ощутила глубокую печаль.

— Я буду поддерживать с вами связь, — сказала она, сжимая руку Джоан.

Они шли по центру Кентербери, мимо собора с высоким золоченым шпилем. Николас казался погруженным в глубокие размышления. Мадлен искала какую-нибудь тему для беседы, но печаль не отпускала ее, сжимая горло и затуманивая разум.

— Ты сказала, что тебе осталось перевести последнюю запись в дневнике и что ты ее скопировала, верно? — наконец спросил Николас.

— Да. Я не сумела тогда… наверное, я сделаю перевод, когда вернусь домой.

— Ты боишься закончить работу над дневником?

— Да, пожалуй.

Проницательность Николаса ее не удивила — это его качество особенно привлекало Мадлен.

— Хм.

«И что это значит?» — подумала Мадлен.

— Ты уже связался со своим другом из Британской библиотеки? — спросила она.

Николас не упоминал об этом вплоть до своей шутки о непредвзятости у Джоан.

— Да. Он очень заинтересовался и рассказал мне об открытии, сделанном в конце девятнадцатого века в церкви Фолкстоуна, неподалеку от Кентербери. Во время Реформации в северную стену алтаря был замурован гроб — в нем находились останки принцессы саксов. Известно много подобных историй — как ты знаешь, существовал средневековый культ мощей. Любая церковь, объявлявшая о том, что в ней имеются мощи святого, получала покровительство пилигримов.

— Однако мотивы Иоганнеса Корбета были иными — ведь никто не знал о том, что он сделал.

— Трудно сказать. Ведь он оставил немало подсказок. Может быть, он ждал, когда беспорядки прекратятся, после чего можно будет использовать мощи святого Августина для привлечения путешественников. Однако протестанты быстро положили бы этому конец! Существует история о монахах Или [52] , которых в десятом веке обвинили в краже мощей святой Уитберги. Она в седьмом веке основала женский монастырь и была похоронена во дворе церкви. Позднее монахини перенесли ее мощи в часовню монастыря. На ее могиле забил источник святой воды. Его называют колодцем Святой Уитберги. Туда до сих пор ходят пилигримы.

Когда они подошли к коттеджу Лидии, Мадлен пригласила Николаса войти, чтобы вызвать такси.

После некоторых колебаний она предложила ему чего-нибудь выпить, и он сразу же согласился. В хрустальном графинчике остался виски Лидии.

Когда Мадлен вернулась в гостиную со стаканами, Николас сидел на диване, и ей показалось, что он вновь погрузился в размышления.

— Я почитал кое-какую литературу о гобелене Байе, — сказал он, сделав глоток.

Мадлен ждала, когда он продолжит, стараясь не поддаться его обаянию. Она даже сделала большой глоток виски, чтобы утвердиться в своей решимости сохранять хладнокровие.

— Не хочешь присесть? — Николас вопросительно посмотрел на Мадлен.

— Нет, лучше постою… у меня побаливают ноги… сегодня я слишком много работала в саду.

Похоже, Николас ей не поверил, но промолчал.

— В восьмидесятых годах французское правительство провело тщательное исследование ткани гобелена — ты знаешь об этом?

Мадлен кивнула.

— Для научного анализа. Они пришли к выводу, что рисовальщик был один, но работу выполняли в разных мастерских. Было также обнаружено несоответствие в стилях работы вышивальщиц. Но если гобелен вышит с небольшими перерывами — между тысяча шестьдесят четвертым и тысяча шестьдесят шестым, — это все объясняет. Считалось, что над гобеленом работали разные монахини, хотя и в одном монастыре.

— Но ведь вывод об одном и том же рисовальщике неправилен. Ты говорила, что рисунки делали Эдита и монах Одерикус.

— Этому есть объяснение в самом начале дневника. Эдита регулярно посещала библиотеку аббатства Святого Августина и видела иллюстрированные манускрипты монахов. На нее оказал влияние стиль священнослужителей. Первая картина гобелена, с Эдуардом — поначалу он должен был стоять в одиночестве, — полностью посвящалась ее больному мужу. Однако она не обрезала ткань до нужного размера, когда Одерикус в первый раз увидел ее работу. Он представил Эдуарда, сидящего на троне, — это была лишь часть ткани, вышитой Эдитой, — как первую главу истории посещения Гарольдом Нормандии. Одерикус понял, что Эдита сделала рисунок фигуры Эдуарда под влиянием его иллюстраций, виденных ею в библиотеке аббатства.

— То есть у них была похожая манера рисовать, — закончил ее мысль Николас.

— Да. Думаю, что позже, уже после битвы при Гастингсе, когда Одерикусу пришлось заканчивать рисунки по заказу королевы Матильды, он старался придерживаться стиля Эдиты. Мне бы хотелось думать, что он поступил так в ее честь.

Николас усмехнулся.

— Романтик до конца.

— В этом я уже не уверена, — выпалила Мадлен.

Николас пристально взглянул на нее.

— Сядь сюда, — сказал он, похлопав ладонью по дивану. — Иначе мне придется встать, чтобы вести нормальный разговор, а мне здесь так удобно, что не хочется шевелиться.