Мадлен стояла и смотрела на холмик земли, но никак не могла соотнести его с жизнью Лидии. Это всего лишь символ, сказала она себе, заставляя свой разум сосредоточиться на любви, которую она продолжала чувствовать, а не на своей потере. И бутоны красных роз подходили сюда лучше всего.

Она положила букет на новые стебли зеленой травы и немного посидела рядом с могилой, глядя в небо. Ей показалось, что облака сложились в летящего ангела.

Мадлен перечитала электронное послание Николаса во второй раз. Потом в третий.

Она всю неделю проверяла электронную почту дважды в день, надеясь получить от него письмо. Если бы у нее была привычка грызть ногти, она сгрызла бы их под корень. Нервы были напряжены до предела. Конечно, разумнее было просто ждать новостей о дневнике и ковчеге святого Августина, нежели пускаться в личную переписку с Николасом. Возможно, он думал точно так же.

Она не смогла написать ответ сразу, поэтому выключила компьютер.

Мадлен перешла в гостиную, села на пол в луче солнечного света и закурила. Она привыкла проводить выходные дома. На ковре лежали газеты и диски — обычные свидетельства предстоящего тихого воскресенья — и стоял остывший кофейник.

Она ощущала тревогу с того самого дня, как неделю назад вернулась домой. Университет казался ей чужим и холодным. Филипп и первокурсники начали ее раздражать. Роза все чаще отсутствовала, но так и не призналась, что до сих пор без ума от профессора изящных искусств. Никогда прежде Мадлен не видела, чтобы ее полигамная подруга интересовалась только одним человеком.

Мадлен заставила себя не думать об этом. В последнее время она слишком часто погружалась в подобные размышления. Но прошло совсем немного времени, и она поймала себя на том, что смотрит в окно, вспоминая объятия Николаса.

Снизу донеслись звуки рояля Тобиаса. Мадлен решила, что общество Тобиаса направит ее мысли в другую сторону, и спустилась к нему.

Тобиас открыл дверь. У него был взгляд безумного композитора. Одет он был в элегантный светлый льняной костюм, и Мадлен почувствовала себя неуютно в выцветших джинсах и простой белой блузке.

— Мадлен! — Тобиас широко распахнул дверь. — Сыграть тебе что-нибудь? — спросил он, метнувшись к кабинетному роялю. Казалось, он движется в такт звучащей в нем музыке.

Мадлен села на пол, прислонившись спиной к атласной парче дивана, и стала молча смотреть на маэстро.

Тобиас начал играть. Это был не Бах — Мадлен узнала музыку к песне Ника Кейва «В моих объятиях», которую они с Николасом слушали в машине, когда в первый раз ездили в Йартон. Потом он ставил ее в своей квартире. Мадлен вздрогнула. Ей показалось, что слова песни преследуют ее — они зазвучали в ее сознании, когда Тобиас заиграл:

Закончив играть, Тобиас подошел к дивану и сел, скрестив ноги и тщательно разгладив льняные брюки.

— Ну, что нового в жизни самой красивой женщины этого дома?

— Я единственная женщина в этом доме.

— Так оно и есть! — весело рассмеялся Тобиас.

— Кроме Луизы, конечно, — добавила Мадлен, внимательно наблюдая за выражением лица Тобиаса.

В ответ он лишь кивнул.

— Сейчас Луизы здесь нет — она приходит и уходит. Расскажи какие-нибудь сплетни. Мне наскучило стучать по клавишам.

— Но ты стучишь по ним, как настоящий мастер!

— Именно это я и хотел услышать!

— Боюсь, что не знаю никаких сплетен, — призналась Мадлен.

Ей не хотелось рассказывать про дневник, хотя теперь она имела на это полное право. Но, честно говоря, она предпочла бы забыть о нем. Однако не могла, поскольку все время помнила о том, что ей осталось перевести еще одну страницу.