— Вы не будете одиноки, миледи, ведь у вас есть верность и любовь одной из лучших вышивальщиц королевства. А еще у вас есть я. Вместе мы сумеем создать гобелен.

Эдита колебалась еще несколько мгновений, а затем ее лицо просветлело. Она сказала — надо позаботиться о том, чтобы никто не увидел гобелен и не услышал о нем. Нам предстоит очень много работы после того, как будет готов рисунок, поэтому нужно все упростить, в том числе и цвет ниток, ведь гобелен станет документом, а не украшением.

Мадлен сидела очень долго. Она взяла сигарету, но затянулась лишь раз, а потом положила ее в пепельницу и забыла. Пришлось закурить следующую. Она смотрела на отраженный свет заходящего солнца, освещающего боковую стену музыкальной школы, и пыталась представить себе эти сцены — Гарольд и Вильгельм строят планы убийства Эдиты; кости святого Августина выпадают из пыльного плаща Одерикуса из окна замка Вильгельма; на каменном полу лежит длинная узкая ткань, а монах, королева и вышивальщица планируют создание гобелена Байе. Теперь Мадлен больше не сомневалась, что именно его Эдита начала вышивать в октябре тысяча шестьдесят четвертого года.

Эти откровения окончательно выбили Мадлен из колеи; она даже не смела надеяться на то, что дневник окажется подлинным, и сейчас пребывала в самом настоящем шоке. Даже если бы она прочла об этой истории в учебнике, то взволновалась бы; но записи Леофгит, живой свидетельницы, создавали иллюзию, будто Мадлен и сама участвует в заговорах и интригах. Судьба Леофгит тревожила ее гораздо больше, чем будущее Эдиты, — Мадлен отчасти была известна история королевы.

Она переводила целый день, но только сейчас почувствовала, как болит шея и режет глаза. Мадлен бережно закрыла дневник и убрала его в черную шкатулку. Шкатулка с изящной резьбой по черному гагату сама по себе была ценным антикварным предметом. Быть может, она принадлежала Элизабет Бродье и в ней когда-то хранились драгоценности или же шелковые нитки для вышивания и серебряные иголки. Мадлен подумала об участии Леофгит в создании гобелена Байе и внезапно поняла, что фамильный бизнес мог родиться девятьсот лет назад. Такой временной промежуток производил ошеломляющее впечатление, и она решила пока не думать об этом.

Она встала и потянулась, чувствуя напряжение в спине и плечах. Завтра ей предстояло вернуться на работу — ей было трудно представить себя стоящей перед сотней студентов и читающей лекцию. Неужели она потеряла уверенность в себе? Разве еще совсем недавно ей не нравилась ее работа? Раньше она совсем об этом не думала, поняла Мадлен, просто преподавала, и все.

Когда Мадлен была ребенком, ей хотелось стать парикмахером. Она вспомнила, как наблюдала за Лидией, молодой и хорошенькой, которая ловко сплетала в изящное кольцо свои длинные медно-красные волосы. Мадлен мечтала войти в мир, где женщины умели делать такие вещи. Тогда ей казалось, что работа парикмахера — одна из самых важных. Наверное, надо было более серьезно подумать об этой профессии, с иронией сказала она себе.

Прошлый вечер теперь казался застывшим во временной рамке, которая грозила исчезнуть. Она, в буквальном смысле спотыкаясь, вошла в квартиру и без сил упала на кровать. Вспомнив, что до сих пор не разобрала вещи, Мадлен скорчила недовольную гримасу. Казалось, что она до сих пор находилась в мире Леофгит. Даже утренняя прогулка в воскресенье и завтрак (разве она завтракала?) перед тем, как открыть дневник, превратились в смутные воспоминания.

Мадлен бродила по квартире, курила и смотрела по сторонам, словно пытаясь припомнить, куда делись последние двадцать четыре часа. Отчетливее всего она помнила, как Николас довез ее до коттеджа Лидии. Он тревожился, что посещение Йартона всколыхнуло у Мадлен грустные воспоминания. Ее удивило такое проявление сочувствия, и она заверила Николаса, что воспоминания были счастливыми. Позднее она задумалась о восприимчивости Николаса. Мадлен никак не ожидала, что мужчина окажется на такое способен.

На полу в спальне стоял ее чемоданчик — она даже не открыла его после приезда. Постель была смята — по-видимому, она забыла ее убрать.

Пока Мадлен безуспешно искала на кухне что-нибудь съестное, она вспомнила, что после возвращения из Англии так и не прослушала сообщения на автоответчике и не просмотрела почту.

В вестибюле оказалось темно и холодно, а ее письма были собраны и аккуратно сложены в деревянный ящик на стене с номером ее квартиры. Наверняка дело рук Тобиаса. Когда Мадлен уходила на работу, она несколько раз видела, как он с преувеличенной тщательностью разбирает почту. Однако Тобиас вел себя доброжелательно и всегда охотно приветствовал Мадлен, которая относилась к нему с симпатией.

Воскресная газета так и осталась лежать на полу. Обычно газеты доставляли Тобиасу. Возможно, он уехал на выходные. Мадлен забрала почту, торчавшую из ящика, и прихватила газету, но, прежде чем успела отнести ее к себе, дверь распахнулась и на пороге квартиры появился Тобиас. Увидев Мадлен, он низко поклонился, и его почти прозрачное белое кимоно распахнулось. Мадлен отвела взгляд, а ее губы дрогнули.

— Мадлен, как вы добры! Принесли мою газету. Прошу прощения за свой наряд, я не ожидал, что встречу кого-нибудь в коридоре. Я стал ужасно ленив — обычно в это время по воскресеньям я уже встаю, но вчера очень поздно лег.

Он зевнул и изящно прикрыл рот длинными ухоженными пальцами.

Затем он сонно поморгал, завязывая пояс кимоно. Под кимоно на Тобиасе ничего не было. Мадлен перевела глаза на его лицо. Тобиас непринужденно улыбнулся.

— Кофе?

— Ну, если вы… Я хочу сказать…

— Ах, перестаньте. Не нужно соблюдать этикет. Луиза совершает пробежку или занимается чем-то столь же непристойным. Эта женщина одержима.

— Я бы хотела быть одержима идеями фитнеса… — начала Мадлен.