Ночь была длинной. Анна пыталась уснуть. Но тело ныло. В животе разрывались колокола боли. Казалось, вот-вот желудок наполнится кровью от перенесенного физического напряжения. Казалось, не пережить эту ночь. Витя тоже не спал. Он заходил, выходил. Она осязала это воспаленным восприятием. А Ден… Его руки готовы были скользить по ней… То и дело она перехватывала кисть, стремящуюся под ее свитер. Незримая борьба. В какой-то момент к боли начало примешиваться возбуждение. Ей было плевать на него. Но сама мысль о сексе среди десятка людей была привлекательно-вызывающей. Все ей: «Бедная, как же ты дошла?» А в ответ оргазм в палатке. Пощечина для Вити, который не может уснуть. Но она решительно отодвинулась в сторону. Все это забавно… В вареве темноты, свистящего ветра, ноющего тела… Фрагмент триптиха Босха «Сад наслаждений». Витя же… Ему нравились пейзажи Рериха. Витя был в ее душе. И он был прекрасен.

Они поселились в квартире Алика. В ней ничто не напоминало о том, что когда-то у него была семья, потому что их общий дом он давно продал, убежал из уютных стен, где когда-то был счастлив. Кабинет они переделали в детскую для Сашеньки. Комната получилась отличная, светлая, озорная. Но ее сын не спешил радоваться, он хотел домой. Анна покупала новые игрушки, пытаясь примирить его с новым жилищем. Маленькие глазки все равно наполнялись слезами. Алик был терпимым, ласковым. Он изо всех сил пытался, чтобы они были семьей, не он и Анна, а все «мы».

Анне нравилось невероятное количество книг, грациозно расставленных в высоких шкафах. Она часто открывала стеклянные дверцы, просто чтобы прикоснуться рукой к кожаным переплетам. И однажды наткнулась на альбом. Там были фотографии: Алик, его жена, его дочь. Первым ее порывом было поставить альбом на место, не открывая. Но любопытство, противно-прозорливо-женское, победило. Опустившись в кресло, она начала листать. Она просмотрела от начала до конца, но на самом деле увидела лишь первый снимок — Алик, обнимающий улыбающихся жену и дочь. Жена… Привлекательная своей неправильной неканонической красотой… Руки Анны дрожали. Ее глаза… цвета меда. Та же прическа. Даже в улыбке было что-то неуловимо похожее. С болью она вспомнила слова Мухтара: «Вы — подмена».

— Ты мясо не ешь?

— Нет.

— Понятно. А что вообще любишь?

— Макароны. — Витя улыбнулся, поднимаясь в «кобре».

Анна звонко засмеялась.

— Макароны?

— Да. С сыром.

— Здорово!

— Почему?

— Не знаю. Как-то забавно. Ну а вредные привычки у тебя есть? Может, кофе?

— Нет, кофе не пью. Люблю шоколадки, «Аленку».

От приступа веселья Анна не удержалась и опустилась на локти. Витя с восхищением наблюдал за этим причудливым танцем. Ему было хорошо от простых вопросов, от ее радости. Уютно, тепло необыкновенно. Неосмысленное воспоминание детства подкрадывалось к нему. Мама, мама… Просто пришел вожатый и сказал: надо вернуться в Москву, на похороны. Ее не стало, когда ему было пятнадцать. Спустя несколько лет умер отец. Но по привычке он говорил: «Я потерял мать». Потому что с ней были связаны ощущения заботы, ласки. Он помнил ее руки, неизменно протягивающие перед сном стакан кефира. Потом, один, он не мог спать, не почувствовав во рту кисловатый вкус, и не мог его пить, так как на глаза наворачивались слезы. Нетрезвый отец всегда был тенью невосполнимой утраты самого близкого человека. А теперь… Макароны с сыром.

— С тобой очень приятно заниматься. Правда, мне нравится, — сказал он, когда Анна уже стояла в дверях.

— С тобой тоже.

Они вышли вместе. Он следовал за ней по деревянной неустойчивой дорожке, проложенной от крыльца до ворот, держа руку в напряжении, чтобы подхватить ее в любой момент. Если поскользнется, если оступится. Осень распускалась прозрачными желтоватыми листьями, приглушенными лучами солнца.

— Пока — обернулась она, встряхивая волосами, вновь одаривая его улыбкой. Они пошли в разные стороны, но каждый чувствовал натянутую ниточку нежности, которая обязательно приведет их обратно.

Слава богу, ночь закончилась. Анна, стараясь не шуметь, выбралась из спальника. Вокруг разносилось мирное посапывание. Она осторожно подняла рюкзак и вышла из палатки. Теплое дыхание уперлось в стену холодного воздуха. Она приблизилась к раковине, над которой висело маленькое мутное зеркало. Собственное отражение пугало: лицо, покрасневшее, припухшее, глаза отекли, волосы торчат в разные стороны. Озноб отодвинулся на второй план. Анна быстро достала косметичку. Зачерпнув в бочке воды, почистила зубы. Кожу лица аккуратно протерла тоником, ощущая противное жжение. Потом нанесла увлажняющий крем. «Какая идиотка!» — проносилось в голове. Витя миллион раз сказал, чтобы она мазалась солнцезащитным кремом, но еще в Ришикеше ей никак не удавалось загореть, поэтому она решила воспользоваться горным солнцем. Результат в обрамлении пушащихся волос смотрел прямо на нее. И все же… Глаза ее горели. Поле завтрака предстояло пройти еще пять километров до ледника, чтобы совершить омовение в святой воде.

На первый взгляд дорога была не такой устрашающей. И погода казалась достаточно ровной и спокойной. Светило солнце, и она шла в одной футболке, повязав свитер вокруг бедер. Рюкзак она сразу же отдала Володе, не сопротивляясь. Он шел рядом, на этот раз не собираясь ее оставлять. Витя быстро исчез впереди, оценив ее заботливую компанию, к которой присоединился еще и Ден. Она держалась один километр, не больше. Затем силы начали оставлять измученное тело. Тропинка оборвалась среди бесконечных громоздких валунов, через которые нужно было перелазить. Горки, пригорочки, крутой подъем… Она выдохлась. Ярость подступила к голове. Она ненавидела себя за собственную слабость. Ну почему, почему они все впереди? Володя подбадривал ее, его рука крепко сжимала хрупкую ладонь, таща за собой. Ден по-собачьи заглядывал в глаза, потом искоса на ее пальцы, сцепленные вновь не с его.

— Ребята, вы идите, я догоню. Серьезно.

Ден, отвергнутый прошлой ночью, готов был согласиться.

— Володь, если девушка так хочет…

— С ума сошел! Ее нельзя оставлять. — Увлекал он ее за собой.

Анна молчала. Больше не реагировала на шутки, на взгляды.

— Надень шапку! — настаивал Володя. — Тебе голову печет, от этого еще тяжелее.

— Не хочу. — Отталкивала она протянутый кусок шерсти. — Она же теплая, в ней вообще кошмар.