И уже вслед бегущему вниз по лестнице юноше добавил:

– Щитом не забывай прикрываться, а то прибежишь обратно со стрелой в заднице.

Бородатые лучники, стоящие тут же рядом, радостно загоготали, забыв на время про смертельную опасность, грозившую им самим. У них не было стальных личин, и, стреляя через бойницы в хазар, им приходилось полагаться только на свою ловкость и бога. Сквозь их смех было слышно, как в башню со свистом влетают стрелы и втыкаются в потолок, издавая злой и короткий звук деревянной струны.

Воевода сам спустился вниз. На первом ярусе башни уже собрались городские ратники-ополченцы. Их было около полусотни; они сидели на щитах, положив копья на плечо и напряженно вслушиваясь, как свистят и щелкают стрелы, прорываясь в бойницы башни. Лица у всех были угрюмые и сосредоточенные.

– Ничего, ребятки, не боись, – громко проговорил Ратибор, внимательно осматривая, кто чем вооружен, – как только гады полезут на стены, так и стрелять перестанут, тут и для вас работа найдется. Сбивать их будем вниз копьями, а кто самый из них шустрый и успеет до верха доползти, того топором угощать. Ясно?

– Многовато их больно, – невесело за всех ответил кряжистый мужик в добротной стеганке, усиленной накладками из железных полос, – побьют они нас, сгинем здесь все. Вон стрелы, что дождь, сыпятся.

– А ты, стало быть, боишься? – грозно нахмурился воевода.

– Да, боюсь! – с надрывом ответил мужик, вставая со щита.

Ратибор подошел к нему вплотную, и тот поднял руки, словно опасаясь, что его сейчас ударят.

– Правильно делаешь, что боишься, – вдруг неожиданно сказал воевода, – ничего не боится только дурак. И я вот тоже боюсь.

– Как? – в недоумении произнес мужик, в голове которого образ грозного воеводы Ратибора никак не помещался рядом со страхом и с теми, кто может бояться.

– А так, – усмехнулся Ратибор, – как ты боишься, так и я боюсь. Или ты думаешь, что никому, кроме тебя, страх неведом, и воины, которые сейчас на стенах смерти в глаза смотрят, не знают, что такое страх?

Заинтересованные разговором, к ним подошли другие ополченцы и остановились, опираясь на длинные копья.

– Все боятся! – Воевода внимательно вглядывался в лица ополченцев, лихорадочно соображая, чем можно разогнать засевший в их души страх, превращавший этих неплохих воинов в беспомощную толпу. – Только бояться надо правильно.

– Это как? – снова переспросил мужик, затеявший весь разговор.

– Я, когда первый свой бой принял, – Ратибор на секунду задумался, словно вспоминая былое, – случилось так, что всех вокруг меня поубивали. И вдруг вижу я, что стою один, а вокруг одни печенеги, и меня, вроде как, в плен собираются брать. Вот я тогда испугался. Схватил рогатину и давай ее над головой крутить да прыгать во все стороны. Печенегов порубил с десяток и все с испугу. Вот так вот бояться надо!

Ополченцы вокруг засмеялись, оттаивая от сковавшего души страха.

– А вот ты, – продолжает воевода, ткнув пальцем прямо в одну из железных полос, прикрепленных к стеганке мужика, – за себя одного боишься или за семью тоже?

– Да как же за семью не бояться, – мужик невольно сжал кулаки, словно собрался драться, – о детях малых да женах только и радеем!

– Не вижу этого! – грозно крикнул Ратибор. – Вот то, что ты за себя боишься, вижу: вон сколько железа на грудь пришил поверх доспеха. А чтоб за семью боялся – не вижу!

– Это как, не видишь?! – ратник-ополченец набычился.

– А так, – Ратибор поднял вверх огромный жилистый кулак, – если б ты за семью боялся, ты бы не ныл тут, что побьют нас и все мы сгинем, а думал, как врага одолеть! Знаешь, что будет с детьми и женами, если хазары в город ворвутся?

– Известное дело, – в разговор встрял еще один ополченец, – в рабство продадут.

– То-то и оно, что в рабство! – Воевода потряс поднятым кулаком. – Вот ты измыслил, как себя защитить. Смог ведь. Так придумай, как семью оборонить, а не скули, как побитая собака! Думать надо, как врага одолеть! – Он с силой опустил кулак вниз, словно разрубая невидимого врага. – Вот как бояться надо!

Мужик, затеявший разговор, смущенно нахмурился, ощупывая на себе пришитые к стеганке железные полосы:

– Я это... я и не скулил вовсе, сказал просто, что враг больно грозен... а полосы пришил потому, что много у меня их, я же расковщик [6] .

– Правильно говорит воевода, – раздался из угла башни хриплый голос.

Все обернулись. Высокий сухопарый старик, ширококостный и жилистый, единственный из всех ратников-ополченцев в кольчуге, стоял, широко расставив ноги и опираясь на длинную ручку боевой секиры.