Портной опять понял больше, чем я. И быстро-быстро закивал:

— Сию минуту, ваша милость!

… Минута вылилась в час, если не во все два. Портной метался по торговому залу, громыхал крышками сундуков, вываливал на стол какие-то разноцветные тряпки и тут же убирал их обратно, что-то недовольно бурча себе под нос. Леди Мэйнария не вылезала из-за ширмы, примеряя одну вещь за другой, изредка подзывая к себе хозяина лавки и что-то вполголоса с ним обсуждая.

А я смотрел в окно и… вспоминал.

… Отложив в сторону третью шкурку, Кривой Раздан усмехнулся и… потрепал меня по голове:

— Достаточно…

Я вывернулся из-под его руки и непонимающе нахмурился:

— Не понял?

Пропустив мимо ушей мой вопрос, скорняк встал из-за стола и, припадая на левую ногу, проковылял в угол.

Зазвенела связка ключей, потом что-то звонко щелкнуло, и крышка сундука, который я ни разу не видел открытым, медленно поднялась вверх.

— Выбирай!

Я застыл. Потом покосился на шкурки, все еще валяющиеся на столе, и… отрицательно помотал головой:

— Рано. Я должен тебе еще две…

— Не должен… — усмехнулся Раздан, вытащил из сундука несколько пар варежек и бросил их на стол: — Выбирай…

Я подергал себя за мочку уха, представил себе, как обрадуется Эллария, и… убрал руки за спину:

— Уговор есть уговор. Я пока не расплатился…

Скорняк посерьезнел, подошел к столу, оперся на него обеими руками и, не мигая, уставился мне в глаза:

— Ты — человек слова… Принесешь оставшиеся, когда добудешь…

Я вспыхнул — ко мне обращались, как ко взрослому мужчине! Значит, уважали!!!

Подумав, я расправил плечи, заложил большие пальцы за пояс — так, как это делал граф Тьюварр — и солидно кивнул:

— Договорились…

Кривой Раздан улыбнулся, но шутить не стал:

— Выбирай…

Рука потянулась к огненно-рыжим варежкам с серебристо-серой опушкой и… убралась обратно: они выглядели слишком дорогими!

— Бери, ей подойдет… — улыбнулся скорняк. Потом прищурился, открыл соседний сундук и бросил мне роскошный пояс в цвет выбранной мною паре: — А это — подарок. Твоей сестре. От меня. И не вздумай отказываться, а то обижусь…

… Ввалившись домой, Эллария упала на стоящий в сенях рассохшийся табурет и обессиленно закрыла глаза.

Я метнулся к ней, стянул с ее ног насквозь промокшие постолы и начал растирать заледеневшие стопы:

— Устала?

Сестричка набрала в грудь воздуха… и отрицательно мотнула головой:

— Нет… Вернее, не очень… Сейчас переведу дух, поменяю маме простыни и приготовлю вам что-нибудь поесть…

— Я уже поменял… И репу отварил… Так что переоденься в сухое и за стол…

Толком не дослушав то, что я говорил, Эллария вскочила на ноги, метнулась к двери в комнату, увидела умиротворенное лицо мамы и… всхлипнула.

— Ларка, ты чего? — перепугался я. — Она уже поела… И теперь спит!

Сестричка смахнула со щеки слезинки, повернулась ко мне, упала на колени, обняла меня за талию и прижалась щекой к моей груди:

— Я тобой горжусь! Ты — настоящий мужчина…

«Настоящие мужчины не плачут…» — подумал я, вытаращил глаза, чтобы удержать подступающие слезы и… вспомнил про варежки!

— Переоденься, а то заболеешь на мою голову… — басом сказал я. И мотнул головой в сторону подоконника, на котором лежала ее домашняя рубаха.

Ларка фыркнула, чмокнула меня в подбородок и встала на ноги:

— Как скажешь, глава семьи!

Как ни странно, в ее голосе не было и тени насмешки. Впрочем, даже если бы она и была, я бы не обиделся. Ибо уже понимал, сколько ей приходится работать за кусок хлеба, который мы едим…

… Пока Эллария переодевалась, расплетала косу и сушила волосы у печи, я усиленно старался не улыбаться: пялился в огонь и хмурил брови.

Получилось. Даже слишком хорошо, так как в какой-то момент сестричка встревожилась, отложила в сторону рушник и подошла ко мне:

— Тебя что-то гнетет?

Я кивнул.

— Расскажешь?

Я полюбовался на облако рыжих волос, на грустные, но полные любви глаза, на ее ласковую улыбку и вытащил из-под лавки сверток с варежками:

— Это — тебе…

Ларка развернула сверток и… села на пол. А по ее щекам снова потекли слезы.

— Ну вот, опять плачешь… — делая вид, что расстроен, буркнул я. — Нет, чтобы обрадоваться…

Эллария шмыгнула носом, вытерла слезы рукавом и улыбнулась. Сразу превратившись в маленькое, но очень теплое солнышко: