«Ведь я не могу ехать в Курляндию с моими татарами, там уже другое государство», — думал Кмициц.

Уплывали часы, а он и не думал об отдыхе; его так ободряла мысль о походе, что, несмотря на свою слабость, он готов был хоть сейчас сесть на коня.

Наконец слуги кончили укладывать вещи и хотели уже идти спать, как вдруг кто-то стал стучаться в дверь.

— Поди-ка посмотри, кто там? — сказал Кмициц, обращаясь к казачку. Казачок ушел и, поговорив с кем-то за дверью, тотчас вернулся.

— Какой-то солдат хочет видеть вашу милость. Он говорит, что его зовут Сорока.

— Впусти его скорей! — крикнул Кмициц. И, не ожидая, пока казачок исполнит приказание, сам бросился к дверям. — Здравствуй, милый Сорока, здравствуй!

Вахмистр, войдя в комнату, хотел было кинуться к ногам своего полковника, но вспомнил о военной дисциплине, вытянулся и проговорил:

— Честь имею явиться, пан полковник!

— Здорово, мой друг, здорово! — говорил обрадованный Кмициц. — Я думал, что тебя зарубили в Ченстохове.

И он обнял Сороку и дружески тряс ему руку; он мог это сделать, так как Сорока происходил из мелкой шляхты.

Тогда и старый вахмистр стал обнимать колени начальника.

— Откуда идешь? — спросил Кмициц.

— Из Ченстохова, ваша милость.

— Меня искал?

— Точно так.

— А от кого ты узнал, что я жив?

— От людей Куклиновского. Ксендз Кордецкий, как только узнал об этом, отслужил благодарственный молебен… Когда разнеслась весть, что пан Бабинич провел короля через горы, я сейчас же догадался, что это не кто иной, как вы.

— А ксендз Кордецкий здоров?

— Здоров, ваша милость, только неизвестно, не возьмут ли его, сегодня или завтра, ангелы на небо, ибо это святой человек!

— Да уж, не иначе! Откуда же ты узнал, что я с королем прибыл во Львов?

— Я полагал так: коль скоро ваша милость провожали короля, вы должны быть, значит, с ним. Я только боялся, что вы уже в поле двинулись и что я опоздаю.

— Завтра я ухожу с татарами.

— Хорошо, что так случилось: я вашей милости привез два кошеля денег. Кроме того, я захватил те цветные камешки, которые мы с боярских шапок снимали, и те, которые ваша милость захватили в шатре Хованского.

— Хорошие были времена, но ведь их, должно быть, осталось немного, я целую пригоршню отдал Кордецкому.

— Не знаю сколько, но ксендз Кордецкий говорил, что и на это можно купить две большие деревни.

Сказав это, Сорока подошел к столу и стал снимать с себя мешки.

— А камешки в этой жестянке, — прибавил он, ставя рядом с мешками манерку из-под водки.

Кмициц, не говоря ни слова, взял, не считая, горсть червонцев и, отдавая их Сороке, сказал:

— Вот тебе.

— Покорно благодарю, ваша милость. Эх, если бы у меня в дороге был хоть один дукат, — заметил вахмистр.

— А что? — спросил рыцарь.

— Да я ослабел в дороге от голода. Теперь редко где удается добыть человеку кусок хлеба, каждый боится и убегает; в конце концов, я еле ноги волок.

— Господи! Да ведь все эти деньги были с тобой!

— Я не смел взять без разрешения, — ответил вахмистр.

— Держи! — сказал Кмициц, протягивая ему вторую горсть золота. — Эй, вы, шельмы! Дайте ему есть, да поживее, не то голову сверну! — крикнул он слугам.

Люди засуетились, и вскоре перед Сорокой стояла громадная миска с копченой колбасой и фляжка с водкой.

Сорока впился глазами в колбасу, усы и губы его дрожали, но он не смел сесть в присутствии полковника.

— Садись и ешь! — скомандовал Кмициц.

Не успел он кончить, как сухая колбаса уже хрустела на зубах у Сороки. Двое слуг смотрели на него, вытаращив глаза.

— Идите прочь! — крикнул Кмициц.

Вахмистр при каждой рюмке водки искоса поглядывал на полковника, не морщит ли тот брови, а затем отвертывался к стене и выпивал.

Между тем Кмициц шагал по комнате и стал разговаривать сам с собой:

— Да, иначе и быть не может… Надо его туда послать… Надо ей сказать… Нет, ничего не выйдет… Не поверит… Письма читать не станет, потому что считает меня изменником. Пусть лучше не показывается ей на глаза; пусть только присматривает и дает мне знать, что там делается.

Вдруг Кмициц крикнул:

— Сорока!

Вахмистр вскочил так стремительно, что чуть не опрокинул стол, и вытянулся в струнку.

— Что прикажете, пан полковник?

— Ты человек верный и ловкач. Поедешь далеко, но голодать не будешь.