— Как не тяготеть… — ответили Козьма и Дамьян.

— Так я и думал. Вы родом откуда?

— Мы здешние.

— Где отец жил раньше?

— В Боровичке.

— Деревня его была?

— В совладении с Копыстынским.

— А что с ним случилось?

— Зарубили его мы.

— И пришлось от суда скрываться? Дрянь ваше дело, Кемличи, придется вам на суку повисеть. С палачом познакомитесь, верное дело!

Вдруг дверь в избу скрипнула, и вошел старик с ковшом меда и двумя чарками. Вошел, взглянул тревожно на сыновей и пана Кмицица и потом сказал:

— Идите погреб прикрыть!

Близнецы тотчас вышли, отец налил меду в одну чарку, а другую оставил пустой, не зная, позволит ли ему Кмициц пить с ним.

Но Кмициц и сам пить не мог, он даже говорил с трудом — так болела рана. Видя это, старик сказал:

— Мед при ранах дело неподходящее. Разве что залить рану медом, чтобы ее прижгло хорошенько! Позвольте, ваша милость, осмотреть и перевязать, я не хуже цирюльника толк в ранах понимаю.

Кмициц согласился, Кемлич снял перевязку и внимательно осмотрел рану.

— Кожа содрана, пустое дело. Пуля верхом прошла, вот только распухло…

— Оттого и болит.

— Ране и двух дней не будет. Матерь Божья! Кто-то, должно быть, выстрелил в вашу милость в двух шагах.

— А почему ты так думаешь?

— Потому что порох даже не весь сгореть успел, и зернышки, как веснушки, под кожей сидят. Это уж навсегда у вас останется, ваша милость. Теперь только хлеба с паутиной приложить надо. В двух шагах, должно, кто-то в вас выстрелил… Хорошо еще, не убил вашу милость.

— Значит, не то у меня на роду написано. Ну намни хлеба с паутиной, пан Кемлич, и приложи поскорее, мне нужно с тобой поговорить, а у меня скулы болят.

Старик подозрительно взглянул на полковника, так как в сердце его зародилось опасение, как бы этот разговор не коснулся опять лошадей, которых якобы увели казаки. И он сейчас же засуетился. Размял сначала смоченный хлеб, и так как паутины в избе было сколько угодно, то он вскоре перевязал Кмицицу рану.

— Теперь хорошо, — сказал пан Андрей. — Садись, мосци-Кемлич.

— Слушаюсь, пан полковник, — ответил старик, садясь на краю скамьи и вытягивая тревожно свою седую, щетинистую голову в сторону Кмицица.

Но Кмициц, вместо того чтобы спрашивать или разговаривать, охватил руками голову и глубоко задумался. Потом он встал и начал ходить по горнице; порой он останавливался перед Кемличем и смотрел на него рассеянными глазами, — по-видимому, обдумывая что-то, боролся с мыслями. Так прошло с полчаса, старик вертелся на месте все тревожнее.

Вдруг Кмициц остановился перед ним.

— Мосци-Кемлич, — сказал он, — где тут ближе всего стоят те полки, что взбунтовались против князя-воеводы виленского?

Старик подозрительно заморгал глазами.

— Ваша милость хочет к ним ехать?

— Я тебя не спрашивать прошу, а отвечать.

— Говорят, в Щучине постоем станет один полк, тот, что последний проходил этими местами со Жмуди.

— Кто говорил?

— Люди из полка.

— Кто ведет полк?

— Пан Володыевский.

— Хорошо. Зови сюда Сороку!

Старик вышел и через минуту вернулся с вахмистром.

— А письма нашлись? — спросил Кмициц.

— Нет, пан полковник! — ответил вахмистр. Кмициц щелкнул пальцами.

— Вот беда, беда! Можешь идти, Сорока. За то, что вы письма потеряли, вас повесить надо. Можешь идти. Мосци-Кемлич, есть у тебя на чем писать?

— Пожалуй, найдется, — ответил старик.

— Хоть два листика и перо.

Старик исчез за дверью каморки, которая, по-видимому, была складом всякого рода вещей, и искал долго. Кмициц между тем ходил по комнате и разговаривал сам с собой.

— Есть ли письма или их нет, — говорил он, — гетман не знает, что они пропали, и будет бояться, как бы я их не опубликовал… Он у меня в руках… Хитрость за хитрость! Я пригрожу ему, что отошлю письма воеводе витебскому. Да, да! Даст Бог, он этого испугается.

Дальнейшие его размышления прервал старик Кемлич, который вышел из каморки и сказал:

— Три листка нашел, но пера и чернил нет.

— Нет пера? А птиц разве нет в лесу? Пристрели-ка из ружья.

— Есть чучело ястреба над конюшней.