— Как старший я требую объяснений, — стараясь казаться спокойным, продолжал Исхан. — Ты ставишь под удар репутацию и благосостояние нашего отца. Я требую, чтобы ты немедленно поднялся к нему и рассказал о своем поступке. Иначе это сделаю я сам.

— Поступай как знаешь, — почти крикнул Кайс. — Ярость закипала в нем и вот-вот должна была прорвать шаткую плотину воли. — Эта девушка станет моей женой, если так будет угодно ей самой и Аллаху. И ни ты, ни отец не остановят нас.

Камилла не смела подать голоса, хотя ее так и подмывало вставить в разговор пару-тройку весомых фраз. В конце концов, ведь она не вещь, не предмет, чтобы так явно игнорировать ее собственный взгляд на это дело. Однако Камилла видела, что обстановка слишком накалена, и не решалась вмешиваться. Зато она любовалась Кайсом. Какой сильной, твердой казалась сейчас его фигура, какой непреклонной воля! Он возвышался посреди комнаты подобно утесу посреди морских волн. Вокруг него бушевала грозная стихия — причудливое стечение обычаев, нравов, которые ринулись на осколок камня со всей ненавистью, какую только может испытывать податливая вода к неизменному граниту. А Кайс стоял. Стоял, не шелохнувшись. В ушах его грохотали грозные валы, волны пенились, а он стоял. Гордый, невероятно красивый.

Камилла ясно представила себе реальную ситуацию. Видимо, вчера Кайсу не удалось поговорить с отцом. Теперь же, не заручившись вовремя его поддержкой, он мог попасть в весьма щекотливое положение.

Камилла любовалась им. Восстать против семьи, порядков, обычаев на Востоке не самая заманчивая перспектива. Еще больше ей нравилось то, что все эти жертвы — ради нее.

Тем временем обстановка все более накалялась. Мужчины смотрели друг другу в глаза и не произносили ни слова. Безмолвный поединок света и тьмы. Камилла пожалела, что он стоит к ней спиной. Как бы ей хотелось увидеть сейчас его глаза, голубые и ясные, как утреннее небо. Им противостояла тьма, черная и кромешная, поглощающая свет. Любой луч, даже самый яркий, тонул в ней, загубленный омутом.

Говорят, глаза зеркало души. Она пригляделась к Исхану. Он тоже стоял неподвижно. Весь его вид выражал что-то страшное, деспотичное. А глаза отталкивали и пугали — точно так же, как и глаза его отца. Но здесь это ощущение усугублялось черным цветом.

— Я, кажется, попросил тебя удалиться, — начал первым после довольно длительной паузы Кайс. — Мне указать дорогу к двери?

— Что ты позволяешь себе?! — взревел Исхан. — Я старший в семье, сын первой жены. Ты должен подчиняться мне!

— Исхан, — настойчиво повторил Кайс, — я прошу тебя покинуть мой номер и не появляться здесь без моего разрешения.

Черноглазый араб гневно вскинул брови и уже собирался разразиться отменной бранью, но тут в коридоре послышались шаги и в комнату вошел… Омран. Он заговорил по-арабски, но Кайс, учтиво прервав отца на родном языке, попросил уважать гостью и говорить по-английски.

Старик кивнул.

— Что здесь происходит?

Камилла съежилась на диване и обратилась в слух и зрение.

— Кайс похитил эту девушку. — Исхан указал на Камиллу. — Это чревато для нас крупными неприятностями.

Омран повернулся к младшему сыну и вопросительно посмотрел на него.

— Я все объясню, но только после того, как Исхан покинет мой номер, — стоял на своем Кайс.

— Он твой старший брат, — заметил отец холодно.

— Я не стану при нем объяснять обстоятельств, которые касаются только меня и моей гостьи. Это оскорбительно для нее.

Омран сделал старшему сыну жест выйти. Исхан, буквально пышущий злобой, не стал перечить и, молча поклонившись, вышел.

— Итак, я слушаю. — Отец повернулся к Кайсу.

Кайс заговорил быстро и уверенно, изложив ясно и четко все обстоятельства дела, что было непросто, учитывая их запутанность. Закончил свой рассказ он словами:

— Я хочу на ней жениться.

Старик кивнул и, ничего не ответив, устремил глаза к потолку. Камилла поняла, что он читает про себя молитву, спрашивая совета у Аллаха. Кайс потупился в знак уважения.

Какой страшной могла бы показаться постороннему человеку эта сцена! Затихшая, притаившаяся на диване девушка, будто мышь, загнанная в мышеловку. Еще не разжавший готовых к схватке кулаков, замерший в благоговейной покорности молодой человек. В длинной белой рубахе, озаренный лучами солнца, молящийся старец. И тишина. Зыбкая, будто прикрывавшая невидимым покрывалом все вокруг.

— Будь по-твоему, — согласился наконец Омран. — Но, знай, если все пройдет не так, как вы задумали, я отрекусь от тебя и не протяну руку помощи.