Ханс возвращался утром, в благоухании цветов и облегченный. Сгружал ящики с рассадой, горшки с орхидеями, ведра с лилиями, тюльпанами, розами, хризантемами, заносил в лавку. Отдавал счета и чеки свежей, энергичной Рози. Имел вид измученного человека, проработавшего ночь, и уезжал домой отдохнуть. Дома он проводил четверть часа в ванной. Клал в овальную канавку на краю умывальника один член своего тела, оставляя без внимания все другие. Он пользовался латексными достижениями века и все же – сырость, сырость, плодящая всяких тварей липкая сырость, – эй, далеко заплыл, парень, не захлебнись, – Ханс полоскал и промывал пловца. Хотя этого больше заслуживали руки, ноги, уши и особенно шея, в складках которой лежали потные нитки земляной пыли.

Еще через полгода на Ханса свалилась пенсия. Инвалидная такая, неполная пенсия. Настоящую надо долго и медленно ждать, до шестидесяти пяти. Если, конечно, доживешь, а не угодишь раньше срока под землю, – посмотреть снизу, как редиски растут. Вышло, что Ханс превысил скорость и заработал – попал в аварию. Вдруг дружески мигнуло фарами авто со встречной полосы. Полиция! Страх штрафа смешал все реакции, и Ханс заложил живописное пике прямо в гости к столетнему дубу. Так и сказал дорожный полицейский, – ну, ясно, Шумахер! Художник!

Ему снова лечили ребро. А в сломанную руку вставили металлический стержень. Долго после операции Ханс ощущал ее, как руку от памятника.

Лавка продолжала работать, Фольксваген водил прежний шофер, а Рози сама ездила ночами в Хамбург и с чувством рассказывала, как удалось сэкономить, выгоднее купить, подороже продать. Работала, как двужильная, днем стояла в лавке. Ханс знал: почти вся прибыль снова уйдет на покупку цветов, и так будет и год, и два, и неизвестно сколько. Жизнь шла будто бы не без денег, но без единой лишней марки в кармане. И еще выплаты по кредиту. Один раз порадовался Фольксвагену, а сколько раз теперь надо огорчаться и выплачивать! Радость прошла, а долг остался. Если б можно было не платить. Он слушал Рози с назревающим кислым презрением. Как младшую сестренку, из копилки которой он таскает монетки совсем нехитрой петелькой. Нет, Рози была совсем не так умна, как казалось раньше. И совсем иначе представлял себе Ханс небедную жизнь. Он не знал точно, какая она, но – не такая.

Кролики – потомки тех, что исходили поносом, хрумкали теперь сухой витаминизированный корм. Не вставали всем коллективом на дыбы, не трясли дружно запоры, не ломились в стены. Они были сыты. Конец революциям. Скучно глядели мимо Ханса, лежа на подстилках, будто в их клетках тоже наступил капитализм. Ханс подсадил молодую глазастую самку к самцу, но кролик лениво обнюхал гостью и снова лег.

– Гляди-ка! – изумился Ханс. – Джонни, что случилось?

Крол и ухом не повел. Его кормушка была полна, а он вытянул из-под себя обгаженную соломину и грыз ее задумчиво. Ханс пощупал его крестец. Йа-йа, плейбой зажирел.

Появление пенсии вселило в Ханса ощущение свободы и автономности. Теперь он имел личные деньги, которые мог тратить на что угодно, никого не спрашивая.

Йа-йа! – никого не спрашивая, потому что это его собственные деньги. Как и его дом! Чей это дом? Это его дом! А кто-то имеет только лавку в аренду! А он, Ханс, в этой лавке бесплатно работает! Кто-то вообще уже старая! И его, Ханса, делает стариком! Когда она в последний раз делала с ним секс?! Вот и пусть она не сует свой нос! Это его деньги! Эту крайне раздраженную речь Ханс прокричал Рози свысока. Он стоял на втором этаже с покрасневшим лицом, перегнувшись через перила лестницы. Так он ответил Рози, спросившей, зачем им столько ненужных покупок?

Получив первую пенсию, Ханс сразу воскресил себя для денежных игр, и тайный подвальный ларчик принял долгожданную порцию свежих надежд. Потом Ханса кинуло в массовый закуп мелкой электротехники – разных дрелей, пил, насосов, часиков с музыкой, машинок для нарезки хлеба и колбасы. Каждая покупка прошла проверку. Были радостно просверлены случайные дырки. Какая-то кривая сучковатая доска так ровно и быстро распилилась, что диск едва не заехал на ладонь. Ханс восхитился.

– Цак-цак, и палец прочь! Немецкое качество!

Горками лежали хлеб и сыр: тонкие, идеально одинаковые ломти. Были прослушаны, с понимающим качанием головы, все мелодии будильников. Новые садовые поливалки брызнули струйками воды, гонимой насосиком. Пока не осенило, что покупки потребляют ток, а он так дорог! А счета за энергию идут на имя домовладельца! Боком-подскоком, ленясь принести стремянку, он распихал столовые разрезалки по верхним шкафам кухни. Остальное, как заведено, утащил в подвал. Поливать можно лейками, а резать хлеб – ножами. Нужно экономить! Стал подумывать, а не купить ли газонокосилку? Хотя косить косой дешевле. Или – новое корыто под кроличий навоз?

Старое-то совсем развалилось.

Рози не была чувствительной барышней, которую до глубины сердца может ранить неосторожное слово. Она крепка, вынослива и работает за двоих. Поэтому тяжелый сердечный приступ был наверняка личным сбоем ее организма. Рози увезли в больницу, потом – в Берлин и вскоре прооперировали.

Неприятности удручали Ханса только в момент узнавания о них. Не дольше. Неразумно долго думать о неприятном. Случилось? Ну, и случилось. Зачем смаковать то, что уже произошло, и понапрасну расстраиваться? Сдох кролик? Жаль. Ханс не гадал, нужно ли было лечить беднягу, чаще менять воду в поилке или выгребать навоз. Зачем копаться в прошлом? Кролик сдох.