Ханс терпел незабываемые муки. Лгать важной даме он опасался и все же сильно хвастал, это было заметно. Дама, оглядывая его, розовела и мелко кивала. Не в знак согласия с Хансом, а в знак согласия с собой, будто убеждалась в заранее составленном мнении. Будто Ханс выглядел человеком, но, как и предполагалось, бегал на четвереньках. Гостьи вежливо отказались посмотреть на кроликов. Их последние взгляды были обращены не на Ханса и даже не на дом. Похоже, они сразу вымели из памяти, зачем приезжали. Путешественницы любовались окрестностями и дышали чистым деревенским воздухом.

Любопытствующей Урсуле, видевшей лимузин и ждущей рассказа, он обрисовал гостий одной, зато густой краской, скрывающей разочарование.

– Да они вообще никакие не немцы!

Да, да, важная дама говорила на баварском диалекте. Любопытно, что, сев за руль, она сказала своей спутнице те же самые слова – о Хансе.

Он понял, что в поисках Новой забрался слишком далеко. Этим холодным, расчетливым “весси” нужны только деньги, а не бескорыстные нежные чувства. Он сам съездил по приглашениям. Недалеко, не за границу, а к своим “осси”, поближе. Он любил бывать в гостях. Открыто, добродушно улыбаясь и усаживаясь, он упреждал возможные варианты угощений скромным заявлением:

– Я ем все.

Но когда он съедал все… Когда с видом проголодавшегося оглядывал стол… Когда охотно повторял еще и еще кофе и кухен… Когда досиживал до ужина и снова подметал, что видел… Тогда все понимали, что он действительно ест все. Неукротимый аппетит в сочетании с древним велосипедом так ярко рекомендовали Ханса, что никто не спешил с ответным визитом, чтоб увидеть дом.

Миновал еще год. Его события взволновали мир, но не затронули Ханса. Они просвистели над его головой, будто косяки гусей. Он давно не гадал, куда и зачем гуси летают. В детстве думал, гуси летят осенью в тепло, на юг. Потом приметил: они летают и в декабре, и в январе, и в марте. И все будто летят к какой-то их гусиной цели, а сами все в разные стороны: одна стая на север, другая ей навстречу, а третья поперек всех. И днем, и ночью, и все га-га, га-га-га… Точно как всякие политические новости: шум, свист – и ничего не понятно. Жалованье у политиков хорошее, вот и отрабатывают. Га-га!

Урсула, уставшая бороться с ползучими захватчиками, осаждающими ее примерную территорию со стороны сада Ханса, стала, крадучись в потемках, поливать подзаборную землю границы неэкологичной жидкостью.

Ханс с головой погрузился в игры и лотереи, множество которых развелось после объединения страны. Он получал яркие конверты с предложениями и обещаниями даже из далекой Канады. Это было приятно: о нем знают за океаном! Как первые бумажные талеры, они взывали к доверию подписями. И – даже портретами устроителей игр. И даже на конвертах, наискось, были напечатаны крупные буквы: ДОВЕРИЕ! Ханс ставил крестики, что, конечно, согласен участвовать, чтобы выиграть сто тысяч или миллион! Смешной вопрос! Нужно-то всего пять марок!

Он легко рассказывал при случае о своих Старых, но об играх помалкивал. Он знал, что за глаза его называют похотливым козлом, и эти слова не причиняли никакого ущерба. Наоборот, на прозвище будто висела медаль за отличие от других козлов, не похотливых, которых среди ровесников становилось все больше, а он, Ханс, все был как шпагель. Но если пронюхают о его мечте, все в один голос приговорят: шпине! ненормальный! дурак! сумасшедший! А это несправедливо и глупо. Сами дураки. Не хотят миллион за пять марок! Он запечатывал после получки до тридцати конвертов. Ведь много – лучше, чем мало.

Страна менялась. Даже Ханс почуял дух нового времени со всеми его запахами. Это были запахи таких дел, за которые раньше, в ГДР, сажали в тюрьму. На задах сада внезапно образовалось богатое строительство. Дом из невиданных Хансом материалов быстро поднялся до второго этажа и рос дальше. Уже обозначилось, что на первом этаже выкладывают бассейн. Ханс, прячась под вишней, наблюдал за стройкой. Сердце заходилось от зависти. Один фундамент строящегося дома стоил, наверно, не меньше ста тысяч.

Он бросал сравнивать и уходил в свой дом. На террасе протекала крыша. Пробирался зигзагами между расставленных на полу емкостей, ловящих капли. Оступался, опрокидывал плошку или тазик, ядовитым змеем шипел:

– Проклятые штази!

Все в дорфе знали, кто владелец стройки. Ханс – тоже. У этих штази – денег как дафний.

В канун Рождества, после нескольких уведомлений о долге, Ханс остался без света. Он верил обещаниям лотерей и не верил в отключение тока. Ах, как он был доверчив! Вернувшись с работы, он слепо тыкался в темной прихожей и бормотал:

– Капитализмус… Шайзе! Ты гляди-ка! Обрезали! Свинская банда!.. Шайзе… Шайзе!

На ощупь пробрался в подвал. Полчаса там грохотало и падало. Он вышел в вечерний сумрак с кровавой бороздой поперек лысины и с клубком пыльных удлинителей, будто наловил впотьмах змей.

Добрая Урсула, конечно, не отказала. Адвент! А у соседа ни гирлянд, ни елочек, ни свечей – позор для всей улицы. Муж Урсулы молча подсоединил кабель. Потом подумал, что этот козел обязательно запнется, вырвет вилку и снова придет клянчить подключить. Поэтому придавил свой кабель тяжелым камнем: оборвет, так у себя. Пришлось со стенаниями заплатить электрокомпании. А чтобы заплатить, нужно было взять в долг. А чтобы дали, Ханс кинул пробный шар: поплакался на цены нового государственного строя. Он не ожидал, что найдет столько родственных душ! Что, ухватив за пуговицу, ему, будто непомнящему, будут рассказывать о благословенно-дешевых временах DDR-zeit и бранить буржуазные порядки и дороговизну.