— Вы уже соединялись с ней? — поинтересовался клиент, оплачивая необходимую сумму.

— Да, я проверил сам, — ответил Герберт. — Все функционирует отлично. — Он включил ряд переключателей и отошел.

— Желаю вам счастливого праздника Воскрешения.

— Спасибо.

Клиент сел у гроба, с охлаждающей облицовки которого поднимался пар. Он прижал к уху трубку и начал громко говорить в микрофон:

— Флора, дорогая, слышишь ли ты меня? Мне кажется, я слышу твой голос.

«В своем завещании, — подумал Герберт Шонхайт фон Фогельзанг, — я потребую от потомков оживлять меня раз в столетие. Таким образом, я смогу следить за судьбой человечества». Конечно, удовольствие достаточно дорогое, — и он отлично понимал, чем это ему угрожало. Раньше или позже, они взбунтовались бы, забрали его тело из хранилища и, не дай Бог, похоронили.

— Захоронение тел — варварский обычай, — буркнул он. — Сохранившийся реликт времен начала нашей цивилизации.

— Конечно, — подтвердила сидящая за машинкой секретарша.

В зале переговоров уже множество клиентов готовились к встрече со своими полуживыми родственниками. Они тихо сидели, погруженные в свои размышления; каждому из них доставляли соответствующий гроб. Эти верные люди, регулярно приходящие сюда отдать дань памяти умершим — родным и близким, представляли собой унылое зрелище. Они поддерживали дух полуживых в моменты их умственной активности, делились новостями из мира живых. И платили Герберту Шонхайту фон Фогельзангу. Мораторий оказался прибыльным предприятием.

— Мой отец кажется мне совсем слабым, — сообщил молодой человек, завладев вниманием Герберте. — Премного буду благодарен, если вы уделите минуту для его обследования.

— Конечно, — ответил Герберт.

Они пересекли зал, направляясь в сторону хранилища памяти. Низкая активность мозга отца этого человека, как следовало из контрольной карты, объяснялась просто — лишь несколько дней отделяло его от окончательной смерти. Но, невзирая на это… он подрегулировал поток протофазонов, и голос полуживого в трубке зазвучал более четко. «Этот человек уже на пределе возможностей», — подумал Герберт. Ему стало ясно, почему сын не захотел знакомиться с контрольной картой: он не мог смириться с неизбежно скорым концом общения с отцом. Герберт ничего не сказал, он просто отошел, оставив сына в духовном контакте с отцом. Зачем говорить, что это его последний визит? Он и так об этом узнает.

Возле шлагбаума, расположенного за зданием моратория, появился грузовой автомобиль. Из него выскочили двое мужчин, одетых в знакомую бледно-голубую униформу.

«Это из фирмы «Атлас Интерплан Ван энд Отодж», — подумал Герберт. — Привезли еще одного полуживого, который отправился на тот свет, или должны забрать кого-то, чей срок уже истек». Он уже направлялся к ним выяснить, в чем дело, когда его остановил голос секретарши:

— Извините, герр Шонхайт фон Фогельзанг, но один из клиентов просит вас помочь разбудить его родственника. — Ее голос изменился, когда она добавила: — Этот клиент — господин Глен Рансайтер, который прибыл сюда из Североамериканской Федерации.

Высокий пожилой мужчина, с большими ладонями, одетый в пестрый из немнущейся ткани костюм, трикотажную жилетку и цветастый вязаный галстук, шел к нему быстрым упругим шагом. Его круглые, слегка выпуклые глаза живо и необычайно заинтересованно изучали обстановку вокруг себя. На лице Рансайтера царило выражение профессиональной любезности и внимания, которым минуту назад одаривал посетителей Герберт, и тут же оно исчезло, словно Рансайтер уже погрузился в другие заботы.

— Как чувствует себя Элла? — загремел Рансайтер. Казалось, его голос был усилен при помощи электроники. — Можно ли ее расшевелить? Мне надо с ней кое о чем поговорить. Ведь ей только двадцать лет, и она должна быть в лучшей форме, чем вы или я.

Он захохотал, однако его смех носил абстрактный характер: он всегда смеялся, всегда улыбался, всегда имел громовой голос, но, в действительности, никого не замечал и никем не интересовался, это только его тело улыбалось, кланялось или подавало руку. Ничто не касалось его мыслей, которые витали где-то далеко-далеко. Всегда вежлив и сдержан. Он потянул за собой Герберта к холодильным камерам. Там, среди полуживых, находилась и его жена.

— Давно вы нас не посещали, господин Рансайтер, — сказал Герберт, пытаясь вспомнить данные контрольной карты госпожи Рансайтер, в которой регистрировалось, сколько времени осталось ей провести в состоянии полужизни.

Рансайтер положил на плечо Герберта широкую плоскую ладонь, тем самым принуждая его к более быстрой ходьбе, и сказал:

— Сейчас очень важный момент, господин Фогельзанг. Мы, то есть я и мои коллеги, вторглись в область, выходящую за границы рационального мышления. В данный момент я не могу сообщить вам факты, но, мы считаем, положение достаточно серьезное, хотя и не безнадежное. Во всяком случае, не надо отчаиваться. Где Элла?

— Я направлю ее к вам в переговорную кабину, — ответил Герберт. Клиентам не разрешалось входить в холодильные камеры. — Есть ли у вас корешок билета с номером?

— Нет, я его давно потерял, — ответил Рансайтер. — Вы ведь знаете мою жену и можете ее найти. Элла Рансайтер, около двадцати лет, бронзовые волосы и прекрасные глаза. — Он нетерпеливо огляделся. — Где там ваши переговорные кабины? Раньше их хоть как-то мог найти.

— Проведите господина Рансайтера к переговорной кабине, — приказал Герберт одному из работников, который, осторожно приблизившись, таращился на знаменитого на весь свет владельца фирмы анти-пси.

— Там полно людей, я не могу разговаривать с Эллой в такой обстановке, — возмутился Рансайтер, заглянув в зал.