– Так пожгли ж.
– Наплюй, Вася. Наплюй, забудь, и скажи спасибо татарам - пожгли да порушили они то, на чем мы опыты ставили. Теперь на продажу работать будем, может год, может два. Надоело в тряпье драном ходить, да копейки считать, да и чужой тегиляй примерять тож надоело. Помоги-ка. Подхожу к предгорью золы на месте своей пристройки, расковыриваю место под лавкой-лежанкой. Что, кто-то думал, я кошель за поясом хранить буду? Хрена, антикризисный запас невелик, но запрятан хорошо - под ножкой кровати. Погреб я не рыл - не казна царская, всего два рубля. Достаю рассыпающийся в руках мешочек, делю пополам.

– На-ка, своим отнеси.
– Олег...
– Бери-бери, батьке твоему сейчас нужнее. Бери и иди, помоги им. Отворачиваюсь, сажусь на откатившийся и погасший "огарок" полена, смотрю на пепелище. Ладно, ребята. Был я умеренным наци во времена институтские, не любил янки и евреев. Потом то ли поумнел, то ли сволочнее стал - делил людей уже на дельных и мусор. Теперь же... Кафа, говорите? Крупнейший невольничий рынок? Будут мне свидетелями старые наши боги, не успокоюсь, пока есть вы на земле с вашей Кафой. Вы хочете геноцида - их есть у меня. Дрезден янки в моем мире так не ровняли, как вам уготовано. И пусть говорят о всепрощении, испытаниях божьих - это для слабых. Услышь меня, Перун. Помоги, Локи - мы с тобой одной крови, оба умеем пакость на ровном месте устроить, с честной рожей. Числобог, какую мзду тебе принести, надели меня холодной змеиной рассудочностью, дай ударить наверняка. Рука тянется к засапожнику - зброя в "лазарете" висела прямо в изголовье. И-и-и...

– Стой, Олег! Ну сожгли кузню, но ведь отстроишься заново, голова цела, а руки заживут.
– Агафий подошел неслышно, и отдернул мою левую из-под ножа.

– Мы с тобой убийцы, Агафий. Нет нам места в раю господнем. И не смерти хочу, а клятву скрепить. Он выпускает мою руку. Поздно для ножа. По наитию, беру из кучи горячие еще угли, кое-где светящиеся алым. Слова, что я шепчу про себя, никому не скажу, слишком уж это личное. Растираю всё, что есть между ладоней, стряхиваю вниз.
– Что стоишь, брате? Садись, извини, потчевать нечем. Какая-то спокойная уверенность приходит после сделанного и сказанного - кажется, я обрел недостающую часть смысла жизни - разрушительную.

Мой собеседник остается стоять. Ладно, и я постою.

– Ты бы в церковь сходил, брате. Господь милосерден, освободит от клятвы, в запале данной. Ох, хитер камрад. Глаза в упор жгут, голос тверд - прямо истинный христианин, возжелавший блага тяжко нагрешившему, но не безнадежному ближнему. Только видел я тебя три дня подряд - настоящего видел, когда душа миру открыта, потому что выжить уж и не надеялись.

– Давай уж без уловок, брате. Я мало знаю - там, откуда я пришел, давно забыли, кто на белом коне ездит. Старики порой шептали, кузнецы да мельники что-то знали, но я по малолетству только вершков нахватался. А слово мое крепко, и не новым его ломать, старым-то данное.

– Без уловок, говоришь? Что ж, кончилось время игры...

– Больше садам не цвести...

– Тень от гигантской горы...
–

Встала на нашем пути...

– Ладно, паря, а вот продолжи-ка еще за мной. Отсюда и до самой глубины веков...
– Я вижу череду моих предков!

– Что наврали сказители в легенде о тринадцатом воине?
– Меч тех времен не перековать на булатную саблю.

– Четыре буквицы, когда считаешь, как резать на махине? На мгновение задумываюсь - ну точно!
– Тэ, эс, вэ, эн.

– Дожил-таки. И состарившегося в боях воя вдруг прорывает. Он рассказывает, как полоумный жрец вдалбливал в память бессмысленные тогда "пароли и отзывы", как скитался по германским, литовским, польским, русским землям, как находил и терял боевых друзей, как пристал к "нашему" боярину, признав в нем родственную душу. Как почти потерял надежду, глядя на всё прибавляющиеся в бороде серебристые нити. Многое было говорено в тот вечер...

– Агафий, боярин кличет! И тебя, Олег, тоже.
– Белобрысый мальчишка подошел незаметно, очень уж мы увлеклись. Хороший мальчик - уже тем, что живой. Остальное приложится.

Побрели мы с Агафием в усадьбу, мальчишка вперед умчался. По дороге, расспрашиваю Агафия. Вот уж покидала жизнь человека. Родился он в Литве под Минском, в семье потомственных воев. Вроде бы, почетная профессия. Вот только уличное их прозвище - "нурманы". Естественно, такое прозвание не прибавляло любви окружающих, не одна Европа ставила налет скандинавов наравне в чумой. Да и род, прямо скажем, соответствовал. Расчетливо-жестокие, твердые и в сече, и в уличной свалке, поколения потомственных дружинников не дослуживались до серьёзных чинов лишь по тому, что и мерили по военной мерке всегда - в битве, в походе, в мирной жизни, в женитьбе. Их ценили, жаловали всячески - только не чинами и поместьями. Не всякий правитель способен ежедневно встречаться с прямым, как русский меч, боярином или воеводой. Который может прямо и прилюдно рубануть - "не по чести", мол, холопить того-то, или в спину князю-сопернику бить. Поддержит такого дружина - греха не оберешься. Как часто случается, большинство правителей предпочитало держать подручных, а не соратников. Да еще - крепко держали "нурманы" в голове не только воинские обычаи. Поговаривали про них всякое - мол, не только в церковь заходят, а и старых богов не забывают. Таких всегда немало было - но неудобные, в итоге, так и остались вечными ратниками. Да и поговаривали не зря - кое-какие традиции передавались еще изустно в семье, да и капища еще не все повыжгли. Вот однажды и поманил жрец молодого воя, да велел идти и искать - а кого не сказал. Дал "пароли" и примерные ответы, да велел беречь человека, кто на них верно ответит, или хоть похоже. Не сказал, ни в каких землях искать, ни зачем беречь - "береги", мол и всё тут. Так Агафий и искал - пока не осел у Семена Андреевича - тот весьма похоже ответил на два из четырех вопросов. Иные и на первом не то, что спотыкались - намека не понимали. И у тульского выборного появилась вторая правая рука - надежный и умелый вой, ценящий добрую драку, хороший клинок, да славную девку. Ну и от кружки пенной не отказывается. Впрочем, и от природы данная рука при виде исконно мужских радостей плетью не висла.

Так и доползли до усадьбы. Раньше-то я быстро добегал - но тогда не уходила львиная доля сил на раны. Хорошо бы вообще отлежаться, да надо работать.

Оказывается, не одних нас звали - во дворе торчат еще несколько деревенских, кто побогаче. Понятно, и староста тут же - "дед" Павел о чем-то трет с ярыгой.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться - так, кажется, говорил "папаша Мюллер"? Вот и помещик наш, проведя "производственное совещание" на предмет восстановления пожженной деревни, изрядно измусоленной ограды поместья, отпустил всех - а меня оставил. Вообще не очень понимаю, на кой я на этом сборище ему сдался? То, что кузницу восстанавливать будем после домов и ограды - понятно. Что от общих дел я увиливать не стану - тоже. Так на кой?