Сначала будут созданы небольшие кружки, которые со временем разрастутся. Почувствовав в себе силу, окрепнув и созрев, они объединятся, и в один из вечеров — город навсегда запомнит его, как начало новой эры, — люди соберутся вместе и тесно сомкнутыми рядами направятся в город…

Вечерний сумрак укроет их, и в темноте будет слышен только густой гул, будто издалека на город надвигается наводнение. А местные обыватели-хозяева, привыкшие к своей, поколениями сложившейся жизни, услышав этот приближающийся гул, выбегут на улицу. Их поразит никогда не виданный поток людей со знаменами впереди. Они услышат песню, с не слышанными ранее словами, в смятении и испуге они будут думать, что это движется на них какая-то напасть, идущая, может быть, от самого дьявола. И тогда, в ужасе, они будут стараться отвести глаза от этой движущейся народной массы и начнут звать своих детей, чтобы упрятать их в своих домах под своей крышей. Так наседка при надвигающейся опасности собирает цыплят под крыло.

Все это будет, но будет много лет спустя, и тогда, позднее, мы подробно расскажем об этом. А пока еще — не время. Пока мы должны вернуться во вторую часть города, зайти в один из домов и надолго задержаться там.

Дядя Лузи был старшим братом Мойше, а оба они — сыновья известного в свое время раввина и даяна, жившего на Волыни в большом городе на границе с царством Польским.

Братья редко виделись друг с другом, потому что жили врозь. Мойше — в крупном еврейском торговом городе N, где он славился своим богатством и поставленным на широкую ногу домом, а дядя Лузи не был ни богатым, ни знаменитым и жил в маленьком заброшенном городишке где-то у границы. И все же как гордился Мойше своим братом, как восхищался им! Приезд дяди Лузи в N бывал событием не только для самого Мойше, но и для всех его дочерей, зятьев и большинства внуков.

Так одному из ребят запомнилось — это чаще всего случалось в сумерки. Малыш забегал на минутку домой с улицы за чем-нибудь вкусненьким или чтобы раздеться и, не задерживаясь, мчаться на улицу опять к своим сверстникам. И вдруг он замечал какую-то перемену в доме, будто что-то случилось: полы натерты, все одеты по-праздничному. «Наверное, гость», — догадывался ребенок.

— Кто приехал? — спрашивает он у прислуги, потому что взрослые все заняты и детьми никто не расположен заниматься и отвечать на их вопросы.

— Тише!.. Это дядя Лузи… Дядя Лузи приехал, — торопливо отвечает прислуга.

И ребенок знает, что дядю Лузи нечего сейчас искать в комнатах дома, он, наверное, заперся с дедом в его кабинете. Потому что так уж заведено: когда приезжает дядя Лузи, он сначала уединяется с дедом и только потом, некоторое время спустя, выходит к другим обитателям дома.

Так и теперь. Проходит немного времени в напряженном ожидании. Наконец медленно открывается дверь дедушкиной комнаты, и на пороге появляются: сперва дядя Лузи, а позади него дедушка. Он тоже в субботней одежде, и щеки его горят от волнения. Дядя Лузи выше деда: дед невысок, а дядя Лузи повыше среднего роста. Борода у дяди Лузи густая, белая, а глаза сероватые.

Мужчины здороваются с ним за руку, а женщины краснеют, поправляют волосы под платком и, волнуясь, спрашивают, как дядя Лузи поживает. Дядя Лузи отвечает, улыбаясь, но, кажется, он смотрит поверх голов и на женщин не глядит.

Затем дядю Лузи усаживают в гостиной, а дедушка становится возле кресла. Мужчины остаются побеседовать, а женщины отправляются в столовую и на кухню, чтобы приготовить обед или ужин для дяди Лузи.

И тут ребенок слышит какие-то непонятные фразы: «живности», говорят, дядя Лузи не ест… ни рыбы, ни мяса… Женщины долго советуются, совещаются, пускают в ход все свое кулинарное искусство и опыт, пока, наконец, не приходит в голову какое-нибудь решение.

К вечеру, когда дети с улицы приходят домой, их по одиночке подводят здороваться с дядей Лузи. Они стесняются, робеют и гордятся собой, если дядя Лузи посмотрит на кого-нибудь из них чуть внимательнее или немного задержит в своей руке его руку. Потом дети бесшумно разбегаются к своим родителям.

Уже вечером, когда моют руки и направляются к столу и усаживаются на намеченные места — мужчины и женщины на противоположных концах стола, тогда дети замечают, что дедушка сидит сегодня не на своем обычном почетном месте и что рядом с дядей Лузи он как будто стал менее значительным. Детям жалко своего дедушку, но все это дает им почувствовать, как велик и значителен дядя Лузи.

Проходит день, наступает следующий, и дети начинают привыкать к дяде Лузи. Говорит он мало, лишнего слова от него не услышишь. Однако, где бы ни появлялся дядя Лузи, он тут же заполняет собой всю комнату, и те, кто находятся рядом, выглядят так, словно существуют для того, чтобы служить ему.

Так ведут себя не только младшие члены семьи, но и старшие, даже дедушка и бабушка не являются исключением. Все время, пока гостит дядя Лузи, бабушка Гителе никуда не отлучается, не ходит ни в город, ни на рынок; она постоянно находится на кухне, хлопочет там в поте лица, заправив волосы под платок, и больше, чем когда-либо, следит за соблюдением строгой кошерности.

Все замечают, что дядя Лузи никуда не ходит, поздно молится, поздно завтракает, отдельно ото всех, прислуживает ему сама бабушка Гителе, прислуге не разрешает даже накрывать стол.