Он поднимается так рано либо потому, что достаточно стар, либо потому, что какие-то заботы и думы тревожат его, не дает ему покоя его острый ум — живая мысль поднимает раввина чуть свет с постели.

Это известный в городе реб Дуди, уважаемый и почитаемый не только в своей округе, но и далеко за ее пределами своим пониманием Талмуда, умением считать в уме и знанием грамматики священного языка. Он первый вдыхает воздух наступающего дня, когда никого на улице еще нет, когда солнце еще не взошло, когда все спят и даже Открытая синагога, откуда всю ночь доносятся голоса, уснула, так как устали ее обитатели и задремали; редко кто в такое время переступит ее порог.

Вторым просыпается Яновский, врач-поляк, тоже старик с шаркающей походкой, с угасшим взглядом бесцветных глаз, с белоснежными бакенбардами и гладко выбритым, как у австрийского императора Франца-Иосифа, подбородком.

Он староста в польском кармелитском костеле, который расположен по другую сторону рынка. На фронтоне, у входа в этот костел, в полукруге нарисована гора Кармель, а у подножия горы сидит закутанный в римский плащ Илья-пророк, и птицы кружатся над его головой и приносят ему в клювах пищу.

Яновский первым из местных прихожан приходит на утреннюю молитву в костел, который помещается в старой крепости, сохранившейся как памятник казацких восстаний со времен Хмельницкого и Гонты.

Эта крепость очень стара, но ее наклонные ступени пристроены в более поздние времена. На стенах, старых и новых, растут вербы, а в бойницах птицы свили гнезда. Жизнь сохранилась только во дворе, где находится пожарная каланча, и в старой готического стиля колокольне под красной крышей, которая при пожаре оглушает город своим звоном; ее черный раскачивающийся колокол, отбивая четверти и целые часы, служит также городскими курантами.

Яновский появляется на улице, когда там еще никого нет. Подойдя к постоянно открытым воротам костела, он неизменно находит там неподвижные фигуры польских нищих старух, словно застывших здесь со вчерашнего или позавчерашнего дня. Они сидят в натянутых на колени платьях, как изваяния в нишах, всей своей позой выражая рабскую смиренность; опустив глаза, не произнося ни слова, они просят милостыню.

Яновский иногда подает им мелочь, иногда ничего не подает, но, во всяком случае, каждое утро именно с него начинается их нищенский день.

Тяжелой старушечьей походкой он проходит по улице и, подняв потухшие глаза к небу, молит польского Бога за своих немногочисленных в городе польских братьев. А реб Дуди просит перед Богом за своих еврейских братьев, которых здесь подавляющее большинство.

Вслед за ними просыпается весь город со своими туманными улицами, переулками и тупиками — кривыми, узкими, по которым ни пройти, ни проехать. Никто и не помнит — сколько раз они были уничтожены пожаром и, несмотря на это, теми же жителями и домовладельцами отстраивались в той же тесноте, чтобы однажды днем или ночью снова превратиться в пепел.

Город, его вторая, более населенная часть под черепичными, дранковыми и редкими железными крышами — просыпается. Пробуждаются его немощеные, большей частью, улицы и карликовые избушки, в которых человек нормального роста легко достает до потолка рукой; просыпается голая высохшая земля в тесных двориках, где деревцо — дорогой гость, а садик — редкое исключение. Через низкие полуразвалившиеся заборы и плетни хорошо видно, что делается рядом, поэтому, когда один сосед спорит с другим, вся улица, хочет она того или нет, принимает участие в перепалке.

Если попытаться нанести на бумагу план той части города, о которой идет речь, то на этом плане невозможно будет найти ни начала, ни конца, ни улиц, ни переулков. Получится какой-то причудливый узор. И только в самом центре этого плана можно будет различить рыночную площадь, куда рано утром со всех концов города спешат хозяйки, — мясники уже разрубают на куски туши и готовятся к торговле, а собаки караулят, ожидая с нетерпением, когда им бросят кость.

День начинается по заведенному испокон веков порядку: ставят самовары, топят печи, дома щедро угощают дымом друг друга.

День начинается шумно, раскрываются ставни, двери домов, распахиваются ворота сараев, с самого утра слышится бабья ругань; собравшись в кружок, соседи делятся последними новостями, ночными происшествиями: у одних кто-то этой ночью неожиданно отдал Богу душу, у другого жена благополучно разрешилась от бремени, у третьего корова отелилась… Женщины не могут и минутки найти, чтобы присесть и поговорить. Они собираются в кружок, чтобы наспех обменяться новостями, не успев даже как следует умыться.