Это здоровенная, пятидесятилетняя тетка с мощными, как у грузчика, плечами, на которые накинута короткая шаль, с грубым, охрипшим от пьянства голосом и красным, по той же причине, лицом; с язычком, привыкшим выражаться не слишком церемонно.

Она запугивает девушку, внушая, чтобы та ни в коем случае не называла имени того, кого следовало бы назвать; она грозит полицией и тюрьмой, если девушка станет выдумывать и давать ложные показания. Это продолжается до тех пор, пока убитая горем девушка не соглашается на все, принимает «добрые материнские» советы Переле и обещает вести себя так, как ей велят. Тогда маклерша приводит грешницу к Ильовихе, и та живет и кормится у нее до родов за плату, которую Ильовиха получает через Переле от бывшей хозяйки. Появившихся на свет несчастных младенцев Переле и Ильовиха называют обычно «пинтюхами». Ильовиха содержит их на таких «харчах», что они очень скоро отдают Богу душу; а если ребенок чересчур крепок и упрям, с ним поступают более решительно, и младенец умирает от удушья. После этого Переле устраивает его мать в другой богатый дом кормилицей за хорошие деньги, которые сама кормилица в глаза не видит. Переле постоянно вертится в городе среди подобных ей маклерш, получая в домах богачей «подпорченный товар» и поставляя туда здоровых и свежих женщин. А Ильовиха — домоседка, «товар» поступает к ней на дом, и у нее хватает домашних дел: «кормить» и душить… Это происходит, впрочем, до тех пор, пока наконец в один прекрасный день по городу не поведут обеих компаньонок в наручниках и под конвоем. Но проходит некоторое время, и вновь они на свободе и возвращаются к своей обычной работе.

В третьем кольце живет много воров. Здесь спрячут лошадей, угнанных у помещика, и будут держать их до большого базарного дня. Здесь украденная вещь найдет себе местечко в воровских тайниках — перекрашенные и разрезанные на куски отрезы тканей, серебряные подсвечники из богатых домов. Сюда приходят к гадалке в поисках украденного, а она посылает к «пророку», который за плату способствует тому, что пропажа сама находит путь обратно домой. Сюда собачник привозит собак, чтобы содрать с них шкуру, а «биндюжник» тащит околевшую конягу; мясо — собакам, а шкуру на рынок. Здесь живут резники, так как рядом бойня, и могильщики из погребального братства — ведь близко кладбище.

По субботам — и зимой, и летом — здесь происходят известные всему городу дикие драки между «королевскими дружинами». Королями называют молодцов, живущих за счет маменькиных сынков, которые, украв или вымолив у родителей деньги, платят королям, чтобы те их не били и даже защищали от других.

В субботу здесь собирается народ со всех концов города. Сначала дерутся на кулаках, потом, когда входят в раж, в дело пускают камни, свинчатки и даже ножи. Кончаются эти бои обычно проломленными черепами. Несколько человек еле живые обязательно попадают в городскую больницу.

Хотя эти районы города не имеют ничего общего с другими частями N, Бог у них все-таки один и обряды общие, как и дни радости или траура. Но, как было сказано, здесь Бог не такой строгий, Он меньше требует от рабов Своих — может быть, потому, что требовать бесполезно, все равно ничего не выйдет.

Праздники здесь соблюдают только ради праздничных блюд, а в траурные дни мало печалятся. Живут беспечально и посмеиваются над горожанами и их священными чувствами, считая их глупцами, ханжами и лицемерами.

Раввинов и других служителей синагоги зовут, только когда в них бывает необходимость, когда не позвать попросту невозможно — на обряд обрезания или на свадьбу. Им платят, что им полагается, и получают от них то немногое, что они могут дать, но стараются, чтобы они долго не задерживались. Да и сами Божьи слуги чувствуют себя в здешних местах не в своей тарелке и сразу же после исполнения того, что им надлежало исполнить, и получения того, что им следовало получить, поднимают воротники и торопливо уходят. Живущие здесь люди стараются обходиться своими средствами и ходить в город пореже, только чтобы заработать.

У них есть свои синагоги, где даже по субботам и по праздникам кончают молиться значительно раньше, чем в городе. Прихожане — народ деловой, да к тому же и малограмотный, они не любят подолгу пялить глаза в молитвенник, их тяготит чрезмерная близость к Богу, который им малопонятен, и они торопятся к себе домой, где все просто и ясно.

Здесь соблюдают общепринятые обряды и обычаи, но законов не уважают, строгости, говорят они, не для бедняков. Быстро покончив с молитвой, особенно летом в субботу, они после обеда снимаются с места, прихватив одеяла, подушки, и направляются целыми семьями за город к переезду за железнодорожную линию на зеленые лужайки.

Здесь они устраивают привал и располагаются по-цыгански — кто отдыхать, кто порезвиться, размещаются парочками, ведут себя непринужденно, по-своему флиртуют. Если бы кто-нибудь из первого круга этого города, кто бы он ни был, увидел все это, он бежал бы прочь от виденного, словно ошпаренный, закрыв глаза и заткнув уши.

Да, много тут всевозможного отребья, темных и подозрительных личностей, но как бы ни было их много, все же их меньшинство, и не они составляют основное ядро населения этого города. Большинство — это извечные труженики-бедняки. И человек, обладающий зорким глазом, уже тогда мог разглядеть в этой трудовой массе ростки будущего.

Однако в годы, о которых мы здесь повествуем, населяющие предместья труженики были слабо связаны с городом, жизнь их была обособленна, городские обыватели не баловали их вниманием.

Но настанут времена, обязательно настанут, хотя и много позднее, когда весь город станет прислушиваться к этим местам, именно отсюда, из этих трущоб, повеет освежающим ветром. Сюда, в эти развалившиеся хибарки, к их нищим обитателям — мастеровым, ремесленникам придут лучшие сыны города, чтобы с бьющимися сердцами узнавать необычайные новости и набираться радостного опыта. Перед полуразвалившимися порогами склонят свои головы люди куда более образованные и знающие, чем те, что живут здесь, потому что, неся этим беднякам просвещение, они и сами обретут силу нового учения.