— Джен — это твоя подруга? — после минутной паузы с трудом выдавливает из себя Лея. Она хочет промолчать — я знаю, но не может, потому что уверена, что мне нужна срочная психологическая помощь.

— Джен — это его подруга, — как бы между прочим поясняю я и поднимаю в воздух стакан, а затем пригубляю. Я забываю, что стакан уже пуст, но запах все равно чувствую.

— Когда вы переезжаете с Жи?

Сквозь легкую дымку перед глазами я бездумно гляжу на маленькую девочку, сидящую напротив меня и смотрящую на меня с огромной надеждой. Она верит в меня, верит, что Кесси — это ее билет в счастливое будущее. Безоблачное, беззаботное, без этих тонких стен, через которые все слышно. Каждое слово, каждый стон.

— Сегодня вечером, — сообщаю я и громко икаю. — Да, сегодня же вечером.

Впервые в жизни я чувствую себя по-настоящему пьяной. Впервые понимаю, что это единственный день, когда я могу поступать только так, как хочется мне, как хочется моему гребанному подсознанию. Но я пьяна не от алкоголя, нет, это весна заставляет меня чувствовать себя последней тварью на земле.

И, не говоря ни слова, я с грохотом опускаю стакан на прикроватную тумбочку и нетвердой походкой покидаю комнату.

В этот день мне хочется быть распутной, неправильной. Хочется мысленно показать Киму средний палец и громко рассмеяться ему в лицо. Хочется, чтобы он увидел, как я могу жить и без него.

Толкаю первую попавшуюся дверь, и я не совсем до конца понимаю, что пытаюсь этим сделать, что кому доказать.

Но, по сути, это уже не важно.

В комнате Джо. И еще какая-то полногрудая кукла. Одежда на полу, запах стоит омерзительный.

И никак не могу понять, почему мне стало плевать. На все. На всех. На Джо, на эту его куклу, которую я прежде уже, конечно, видела, только не спрашивала ее имени.

С ядовитой улыбкой отсалютовав Джо и его подружке, я покидаю комнату.

…

Каково это — быть Робин Гудом двадцать первого века? Убивать одних, чтобы жили другие.

Каково это — смотреть в глаза своему "напарнику" и знать, что он думает про тебя? Про таких, как я, говорят "надежная". Да-да, что бы ни случилось, я всегда прикрою ему спину.

Джо делает вид, что ничего не произошло. Что я не видела его с другой девкой в нелепой позе. А он не видел меня напившуюся в хлам. Если не обращать внимания на подробности, то, по сути, это честная сделка.

— Готова? — со всей серьезностью спрашивает он, а я только ехидно улыбаюсь.

— Когда-нибудь было иначе, напарник?

— С каких это пор ты зовешь меня напарником? — интересуется, что б его.

— С тех самых, как ты решил переиметь всех девок в борделе, — бросаю я. Но не сразу понимаю, что делаю ошибку.

Он щурится, и улыбка на его лице становится более опасной, чем когда-либо до этого. Опасней, чем Джо, — это надо постараться.

— Ревнуешь, детка?

— Слушай меня, засранец. — Шприц с ядом послушно ложится в нагрудный карман. Одеваю перчатки — это чтобы следов не оставалось. — Ты мне — никто. И я тебе — всего лишь оружие массового поражения. Давай не пересекать границу, а?

Он мне не верит — я чувствую. Не верит каждому моему слову, произнесенному в этот момент. Не верит, что я могу вот так просто говорить. Он-то думал, что я никогда не стану сильнее.

И, лишь подтверждая мои мысли, он звучно хмыкает.

— А ты начинаешь мне нравится, Кесси, — язвительно парирует он. — Я уже говорил?

— Говорил, — недовольно бурчу. Он бесит меня настолько, что мне кажется, еще чуть-чуть — и я всажу ему тот самый шприц между ребер.

Я разворачиваюсь к полутрафутовому забору (вполне невысокому, чтобы через него перелезть), и Джо напоследок оставляет мне недвусмысленный шлепок по заднице.

— Иди ты, — раздраженно шиплю я, едва удерживаясь, чтобы не вернуться и не дать ему в морду.

— Давай, детка, покажи класс!

Я с трудом заставляю себя промолчать в ответ и просто перепрыгнуть через шпиль забора на чужую территорию.

Здесь пусто, я бы сказала, запущенно. А в центре прежде когда-то ухоженно сада, точно в противоположность всей этой свалке, только начинает цвести вишня.

И я думаю, вот дерьмово: вишня посреди участка самого богатого наркомана Нью-Йорка.