От неожиданности он вздрагивает, и я смело смотрю ему прямо в глаза. И моя цель — убить его этим самым взглядом, уничтожить, превратить в пепел. Но Ким — это что-то вечное, что-то, что невозможно разрушить.

В ответ он не говорит ни слова: не высказывает удивления, не задает странных вопросов. А мне бы хотелось. И он это знает — поэтому и не задает.

И все же от Кима пахнет чем-то знакомым, единственно родным, единственно правильным, и я невольно вдыхаю запах его тела все глубже и глубже. Наверное, я уже и забыла, каково это — дышать вместе с Кимом.

Не успеваю я опомниться, как он покидает безликую комнату с зашторенными окнами и беспрестанно жужжащим вентилятором с пыльными серыми лопастями под самым потолком. Меня он запирает на ключ, оставляя довольствоваться собственным одиночеством.

Чтобы выплеснуть наружу внезапно накатившее раздражение, я пытаюсь со всей дури пнуть любой оказавшийся поблизости предмет, но вспоминаю, что связана, и злость вырывается через пронзительный, почти звериный крик. Я кричу, напрягая все свои связки, до хрипоты, до болезненного чувства где-то в районе опустевших легких. Я кричу, потому что иначе он меня не слышит.

Я не могу понять, какого черта он так поступает со мной. Почему так упорно пытается доказать мне, что для этого мира я никто, что меня здесь не существует. Да, он эгоист, я знала это и прежде, но то, как непринужденно он манипулирует моей жизнью, удивляет меня больше всего. Хотя, нет, главное не это. Главное то, что он предусмотрел каждый мой шаг, каждую мою мысль с самого начала. Знал, что я попытаюсь сбежать, уехать, испариться, и поэтому в любой момент он был готов нажать на аварийную кнопку и начать мои поиски.

Ногам почему-то холодно, и я понимаю — они для чего-то стащили с меня обувь.

Когда я перестаю кричать, становится чуточку легче.

Затекшее тело будто нарочно зудит все сильнее. Мое тело хочет свободы, а я… Я не знаю, чего я хочу.

Время тянется медленно, становится каким-то слишком растяжимым, бесконечным. От нечего делать про себя я начинаю напевать первый пришедший в голову мотив. Никак не связанные ноты, беспорядочно смешавшиеся и вырывающиеся настолько непроизвольно, будто эта мелодия — моя единственная необходимость, физическая потребность, — они ненавязчиво вплетаются в равномерный монотонный гул работающего вентилятора.

В замке вновь поворачивается ключ, но за дверью — уже другое дыханье.

Я жмусь к спинке кресла, нервно теребя связанными ногами, чтобы хоть как-то помочь себе оказаться как можно дальше от двери, от опасности. Я ощущаю себя загнанным в угол животным, ожидающим, когда, наконец, хищник раздерет его несчастное тельце на крохотные кусочки.

Маленькими, едва ощутимыми каплями пот скатывается по лбу и затмевает взгляд. В этот момент я не вижу, я — не хочу видеть.

В воздухе витает запах металла, металлического лезвия, и, если следовать логике, мне должно быть все равно, но я почему-то боюсь. Я не верю тем, которые говорят, что не боятся, что это так легко — быть загнанным в угол, забитым до смерти, закормленным обещаниями. Я не верю тем, кто говорит, что это так легко — просто быть. Существовать в этом бездонном омуте лжи.

Еще через мгновение я чувствую холодное прикосновение лезвия около своих запястьев, а затем — слышу тихий, нервный, но такой знакомый шепот:

— Беги, Кесси, беги.

Я не успеваю ее отблагодарить, бормочу что-то вроде "Джен… Джен…", — но она уже выталкивает меня за дверь, и мне и вправду приходится бежать, оставляя ее где-то там далеко позади.

Я бегу вдоль белоснежных стен, по покрытому такой же белой плиткой сверкающему полу, и мои голые ноги выбивают на зеркальной поверхности звонкую чечетку. Мое дыхание эхом отдается во все концы коридора без начала и конца — одного большого бесконечного коридора.

Когда я слышу позади себя быстрый, резкий отзвук каблуков, то понимаю — слишком поздно — уже никуда не деться. Тяжело дыша я упираюсь в конец коридора, натыкаюсь на маленькое окошечко, из которого могу разглядеть только то, что земля очень и очень далеко. Там, за окном все еще осень и все еще Чикаго. В последний момент я замечаю над собой хрупко висящую пожарную лестницу, ведущую прямиком на крышу.

Ну что ж. Быть или не быть.

…

Порывистый ветер бьет в лицо, волосы развеваются в непревзойденно манере американского флага, и мощные воздушные потоки уносят мои слезы, градом катящиеся по щекам. Я чувствую, как дрожит все мое тело, как страх смешивается с отчаянием. Я чувствую, что там, за пределами этой вертолетной площадки, где-то далеко внизу появляются на улицах люди. Тысячи лиц, не отличимых друг от друга в городских джунглях.