— Ты куришь, — безапелляционно заявляю я, хватаясь за ручку неподъемного чемодана. Поезд набирает обороты.

Только теперь осознаю — обратного пути нет.

— Ну да, — хмыкает он. Не знаю, на кого он похож. Не на меня. Нет.

Снова ложь.

— Нет, давай помогу, — наконец, решается он и выхватывает у меня из рук полупустой чемодан. Забирает все, что у меня осталось.

Оказавшись совсем рядом, парень обдает меня порывом ментолово-табачного запаха. Свежие нотки, смешанные с удушающим никотином.

Когда его рука ненароком касается моей кожи, я вздрагиваю. Понимаю, насколько давно не видела таких, как он. Не видела настоящих людей. Не наркоманов, не проституток, не сошедших с ума судей, не девушек с изуродованной судьбой, — просто людей.

От этого парня не пахнет ни кокаином, ни еще какой-либо дрянью. От него пахнет Чикаго. Тем Чикаго, который я запомнила, побывав там больше года назад.

— Ты из Чикаго, да? — спрашиваю я не потому, что мне интересно. Лишь бы вообще что-нибудь сказать. Давно, очень давно я разучилась заводить дружеские беседы.

Его дыхание — обычное. Такое же ненавязчивое, невыбивающееся из общего ритма, как и сотни, тысячи других, похожих дыханий.

Мы направляемся в купе, и, как это ни странно, мое место как раз рядом с его.

— Ты выглядишь какой-то помятой, — то ли в шутку, то ли всерьез заявляет парень, а затем добавляет, — расскажешь?

И я рассказываю. Выкладываю ему все, что знаю, что помню. Рассказываю про Кима, про наркотики. Сейчас мне уже откровенно плевать, верит ли он тому, что я говорю. Но слушает он, во всяком случае, очень внимательно. Впитывает каждое слово.

Мне даже не важно его имя. Покидая поезд, я забываю лицо этого парня, оказавшегося обыкновенным попутчиком (Шону бы следовало у него поучиться).

Покидая поезд, я растворяюсь в толпе людей. В толпе обычных, самых обычных людей.

…

Все мы рождены для того, чтобы умереть. Едва появившись на свет, мы начинаем медленно, но верно угасать, таять, точно одинокая восковая свеча. У кого-то эта свеча длиннее, у кого-то короче, а чей-то огонек просто внезапно задувает ветром.

— Все мы рождены для того, чтобы жить, — возражает моим мыслям девушка, сидящая за барной стойкой подле меня.

Я смотрю на нее непонимающе. Наверное, с ее стороны я тоже выгляжу странно: зубы зажимают трубочку со слабоалкогольным коктейлем, куртка небрежно скомкана и крепко зажата под мышкой, ноги — на чемодане, благо стулья здесь высокие.

Девушка же, напротив, расслаблена. В приглушенной тьме ее глаза светятся ультрафиолетом. Вдоль стены от нее расходятся сотни разноцветных теней, разделенных, как в спектре, веерообразно. Но о своих тенях — своих материальных отражениях — девушка, похоже, даже не подозревает.

Я не отвечаю. Мой лимит на откровения был исчерпан сегодня в поезде.

— Все люди — цветы. Им нужно вырасти, окрепнуть, показать себя во всей своей красе, — продолжает она. Эта девушка того рода, которые обыкновенно не встречаются в барах — какая-то излишне спокойная; я бы даже сказала, равнодушная. И мне кажется, что она — всего лишь неуместная фантазия моего больного воображения. Мне кажется, ее нет. Как и меня, впрочем.

— Бред, — не удерживаюсь я. Отлично, спорю уже со своим внутренним голосом.

На этих словах соломинка в моих руках трескается и разваливается на две части. Куртка валится куда-то на заваленный окурками пол. Приходится лезть.

Когда же я вновь выпрямляюсь, девушки уже нет. Не исключено, что это ее и вовсе не было. Я даже лица ее не успела запомнить.

— Нет, люди — это птицы. Ненасытные перелетные падальщики, — ворчу я и залпом осушаю стакан. Доза алкоголя слишком маленькая, но я с трудом позволяю себе находиться в здравом рассудке.

— Птицы? Хмм… Интересное сравнение, — встревает в мой внутренний диалог протирающий подле меня стаканы бармен. Я гадаю: настоящий ли?

— Птичкам еще нужно гнездо, — не очень удачно шучу полупьяным голосом. — Не знаете, где здесь можно остановиться?

— Надолго?

— Навсегда.

Парень задумчиво замирает, и в свете софитов бокал, который он полирует, отражается сотнями маленьких лучиков. В этом помещении всего становится слишком много.