— Ну, довольно уж! Гриша, теперь давай я немножко. Ну, хватит, Гриша!

В третий раз Серый бежал, бежал и вдруг остановился на самой середине двора. Я не успел схватиться за гриву и перелетел через его голову. Ударился я не больно, даже не почуял ничего. Только вышло смешно: я упал и лежу, не встаю. Семка спрашивает: убился? А я ничего не вижу и не слышу. Потом очухался и сразу на Серого:

— У, ты, старая дубина! Тоже еще хитрить вздумал. Смотрю — он уже спит. Глаза закрыты, нижняя губа висит, за ней торчат желтые зубы. А дышит тяжело — в точности, как дедушка Федор, когда устанет. Бока высоко подымаются и опускаются. Мне стало жалко его, и я сказал:

— Сема, давай, правда, совесть иметь. Сколько он тяжестей перетаскал! Разве хорошо такого тревожить?

Сема говорит:

— Да, хитрый! Сам покатался, а как мне, так совесть иметь. Вот я покатаюсь, тогда пожалуйста.

Мы снова повели Серого под сарай. Он обрадовался, думал — отдыхать, и шел скоро. Но, когда на него взобрался Семка, он ни за что не хотел итти. Насилу-насилу тронулся с места. Семка на радостях ударил его поводом.

— Гриша, смотри, как я: с места карьером. Гляди!

Серый нарочно взял и свернул налево, где нет прореза в крыше. Семка бьет его, изо всех сил тянет направо, кричит: «Трр, трр!» А он, знай свое, тянет налево.

Я кричу:

— Нагнись! Нагнись скорей, а то он тебя расшибет!

Семка нагнулся, и Серый занозил его под крышу. Я уцепился за гриву, тяну Серого вперед:

— Но, но! Но, Серенький!

Он как мертвый: закрыл глаза и опять уже спит. Удила выплюнуты, с них свешивается зеленая слюна.

Семка сперва кряхтел, потом начал стонать, потом закричал глухим голосом, как будто ему сдавили горло. Его зажало между крышей ж спиной Серого, ему нельзя было пошевельнуться. Я увидал это и закричал сильнее Семки:

— Дедушка, дедушка! Ой, дедушка, скорей!

Он, наверно, был близко. Прибежал, вытащил Семку, отпустил Серого. У Семки была ободрана вся спина до крови. Как только его сняли, он заплакал. Но дедушка, вместо того чтобы утешать его, вдруг затопал ногами:

— Ах вы, безобразники! Это вы что же — замки ломать? Сейчас отправлю в совет! В тюрьму вас обоих, под суд! Измываться над старой лошадью — ах, разбойники!

Семка притих. Мы начали просить прощенья. Тут, откуда ни возьмись, мой тятя. Подошел, спрашивает, в чем дело. Мы опустили головы, ждем, что теперь будет. Дедушка помолчал немного, потом говорит:

— Да вот… ребята пришли. Пристают: дай им работу, помогать хотят. Какую я им работу дам, таким маленьким?

— Пускай вон двор подметут, коли хотят.

Мы прямо не дышим от радости. Вот так дедушка! А мы думали, он рассердился на нас.

Мы подмели двор, убрали в конюшне, потом до самого вечера помогали дедушке смазывать дегтем хомуты и шлейки. А вечером из леса привели Звездочку, и тятя сказал:

— Ну, раз они такие молодцы, тогда им можно прокатиться.

И мы проскакали по три раза. Правда, по двору только, но зато на Звездочке и рысью.

Хлеб

Очень-очень давно это было — я как сквозь сон помню. У нас кончился весь хлеб, а больше печь не из чего — муки не было. Мамка ходила к богатым мужикам, просила, чтобы взаймы дали, — они не дают.

Нам с Ванькой тоже есть хотелось, да мы молчали. А Фроська — дура, не понимает ничего. Она все время приставала:

— Мама, я есть хочу.

Мама ей сколько раз говорила:

— Доченька, где я возьму-то тебе? Нету у нас ничего. А она все свое:

— Мама, дай хлебца.

Мама зачем-то на двор вышла. Я подошел к Фроське и кулак ей показал:

— Видала вот?

Она говорит:

— Видала.

— А будешь еще хлеба просить?

— Буду.

Я хотел ее стукнуть по спине, да не стукнул: маленькая она, еще заплачет.

Вечером мамка ушла. Должно быть, опять к богатым мужикам. Я говорю:

— Ванька, ты посиди с Фроськой, а я на улицу пойду. Поиграю немножко, потом ты.

— Ну, иди. Только недолго.

— Ладно, я скоро.

Вышел на улицу — там никого нет. Холодно очень, нос отмерзает. Я потоптался у ворот, нога об ногу постукал — все равно холодно.

Тут у Плетневых в избе свет зажегся. Я увидел и пошел к ним. Мамка говорила — они хоть небогатые, Плетневы, но хлеба у них много..

Тетка Анна у печки возилась. Я, как зашел, хотел сразу хлеба попросить, да мне стыдно стало: как нищий.

Тетка Анна спрашивает:

— Ты чего, Гришка?

Я молчу, не знаю, что сказать.