— Пойти, что ли, на эту их митеньку?

— Митинг, — засмеялась Фимка. — Какой тебе митенька?

— Ну, митик. Я ведь не знаю этих ваших названиев. Ты, Фимка, далеко ли собралась? Раздевайся да вон с Петькой посиди, а то он чего-то кашляет.

Фимке будто второй раз обожгло рот.

— Как «посиди»?! Мне нельзя, я тоже туда пойду.

— Зачем это ты попрешься? Там одни большие будут.

— Ну что же, и мне надо, мена назначили туда.

— Ничего, обойдутся и без тебя.

— Да нельзя же, мама! Говорю — назначили.

— Будет брехать-то! Назначили! Какая комиссариха нашлась!

Фимка просила, уговаривала, два раза принималась плакать — никакого толку. Мать собралась, посадила Петьку на кровать и ушла, да еще пригрозила напоследок:

— Ну, смотри у меня: если ты бросишь его да уйдешь — лучше домой не вертайся!

Когда захлопнулась за ней дверь, Фимка легла рядом с Петькой и вся затряслась от слез.

II

На собрании мужчины уселись сзади, женщины впереди. Татьяна, Фимкина мать, была во втором ряду. Она плохо, без всякого интереса слушала выступавших ораторов — сначала приезжего из рика, потом своих: председателя колхоза, секретаря, двух комсомольцев. Потом председатель сказал:

— От пионерского отряда и школы слово скажет Фима Сухарева. И оглянулся назад, ища Фимку.

«Ишь ты! — подумала Татьяна. — Правду она, значит, сказывала. А я не пустила. Нехорошо. Народ-то позавидовал бы. Из всего села выбрали девчонку».

Вдруг из-за стола, сбоку, показалась Фимка. Она вышла на край подмостков, откинула прядку волос, раскрылила руки. Татьяна глазам не верила.

— Товарищи! — крикнула Фимка тоненьким, пронзительным голоском.

— Ах ты, окаянная! — не выдержала Татьяна. — Это ты этак с мальчишкой-то сидишь?

У Фимки опустились руки. Она растерянно оглянулась на президиум.

— Татьяна Семеновна! — строго сказал председатель. — Не мешай говорить. Сейчас не время об этом.

— Как это так — не время? Парнишка там, может, убился а тебе — не время?

Сзади засмеялись. Татьяна оглянулась на них, хотела ругаться, но услышала тихий голос Фимки:

— Да не убился, он вовсе не дома.

— А где же он?

— Сейчас покажу.

Она пошла было назад, за стол, но оттуда кишел приезжий из рика. В руках у него был закутанный в два одеяла Петька. Приезжий высоко поднял его и, улыбаясь, сказал:

— Вот он, целехонький. Теперь, брат, уж он не твой. Мы его в Москву назначим, управляющим молочным трестом.

Татьяне понравилась и шутка и то, что этот приезжий, самый главный тут, так по-свойски говорит с ней. А главное, так удивительно хорошо держит Петьку, будто отец родной. Она сразу подобрела, отмякла.

— Ну, дочка, — повернулась она к Фимке, — скажи, чего ты хотела. Скажи, уж я не буду…

Фимка опять раскрылила руки, сказала «Товарищи!» — и запнулась. У нее выскочили все слова, какие надо было сказать.

— Ну, скажи, скажи, дочка, — подбадривала ее мать.

Фимка совсем смутилась, лицо и шея у нее залились краской. Она дернулась бежать с подмостков и вдруг увидела позади президиума, в уголке, ехидно улыбающегося Ваську. Ей показалось, что он тихонько говорит: «Что, вылезла, вылезла?»

Тогда она обернулась к народу и с плачем стала выкрикивать:

— Я все знаю! И про царя и про помещиков… Еще знаю, какие в колхоз не идут, про них… Для них стараются, а они не хотят. Я, что ли, виновата, да? Еще… мы…

Больше она ничего не могла выговорить. К ней подбежал председатель, стал гладить ее по голове, уговаривать. В народе, в задних рядах, опять кто-то густо засмеялся. Вася Сивов радостно поддержал его и крикнул на весь дом:

— Она забыла все!

Татьяна, красная, с горящими глазами, замахала руками.

— Ну, чего, чего ржете? Обрадовались — девчонка сробела.

Председатель попробовал остановить ее, но она отмахнулась.

— Ой, уйди ты, ну те! Пристал — слова не даст сказать. Чай, я дело… Что, не правду девчонка говорит? Для кого их делают, колхозы-то? Для вашего же добра. А вы нос воротите, чисто у вас денег взаймы просят. Да я бы на эдаких — тьфу вот! Плюнула бы, да и разговаривать не стала.