— А ты почему знаешь? — смутился Митя.

— Вот чудак-то! — удивился Саша. — Весь лагерь знает.

— И она знает? — тихо спросил Митя, не оборачиваясь к Саше.

— Хочешь, спрошу? — предложил Саша.

— Дурак ты, — сразу отозвался Митя. Сказал он это незлобно, и Саша не обиделся.

Желая как-то оправдать себя перед Митяем, Саша снова вернулся к разговору о Наташе:

— Если бы ты, Митяй, знал, какую новость мне сегодня сообщила Наташа Ковалева про семью нашего командира!

— Знаю. — Митя слегка улыбнулся.

— Ничего ты не знаешь. Оказывается, семья нашего командира не успела эвакуироваться и вернулась в город.

— Знаю, — снова спокойно отозвался Митя. — Скрывалась в доме у Ковалевых.

Саша с раскрытым ртом остолбенел.

— Откуда ты знаешь?..

— Я многое знаю, — многозначительно подчеркнул Митя, — но молчу. Понял?

Саша долго не мог успокоиться. Он ничего не понимал. Откуда, от кого мог Митяй узнать? Но расспрашивать нельзя. Очевидно, это военная тайна. С кем-то встречается Митя в городе. Но с кем? Очевидно, с подпольщиками. Остальной путь они прошли молча, только изредка перекидываясь словами.

Митя думал о своей встрече в городе с человеком, который работал на партизан, думал о Любе. Саша думал о Наташе, о ребятах, о семье Тимофеева. Сложной и трудной теперь ему казалась жизнь, которой жили партизаны и его друзья в городе.

В партизанском лагере Тимофеев, не обращая внимания на Сашу, сразу же взял Митю за рукав и увел с собой.

«У него новости поважнее моих, раз он все знает», — подумал Саша про Митю, присаживаясь у входа в землянку.

Подсел рядом Петрович со своим неизменным кисетом в руках. Чаще его вряд ли кто курил в отряде.

— Ну как, Сашуха… удачно сходили? — поинтересовался он.

Саша молча кивнул головой. Девушки звали обедать, но он терпеливо ждал своей очереди поговорить с командиром.

Митя вскоре вернулся.

— Иди, тебя Дмитрий Павлович ожидает, — предупредил он Сашу, а сам, чтобы размяться, несколько раз широко развел руками и пошел обедать.

Тимофеев в ватнике, подпоясанном широким ремнем, сидел возле развесистой ели на пеньке. Саша остановился перед ним.

— Товарищ командир! — произнес он срывающимся голосом. — У меня тоже важные сведения есть… Митяй о них не знает. — Губы у Саши по-мальчишески вздрагивали.

Внешне Тимофеев оставался спокойным, слушая о злоключениях своей семьи. Только желваки двигались на тщательно выбритых его скулах.

— Значит, отвели их в Батюшково? — переспросил он, нахмурившись.

Саша рассказал все, что он знал. Судя по настроению Тимофеева, вести Саша принес очень важные. Тимофеев поблагодарил его и подвел к тому месту, где на сваленном дереве сидели вдвоем Костров н Дубов.

Саша снова, но уже кратко рассказал, что узнал в городе. Внешне Тимофеев по-прежнему оставался спокойным.

— Ты знаешь, кто староста в Батюшкове? — спросил у Тимофеева Дубов, который раньше работал в милиции, и, не дожидаясь ответа, сообщил: — Наш старый знакомый — Кирька Барин…

Саша вздрогнул. Но Тимофеев и теперь остался спокойным. Он только устало сморщил лоб, сдвинул набок шапку и добавил:

— Кирька Барин не знает в лицо моих родственников. Пока еще рано беспокоиться.

— Но только пока, — подчеркнул Дубов и предложил: — Этого субъекта я беру на себя… Нужно убрать его.

Особенно всех заинтересовало сообщение Саши про Якшина.

— Пора расколоть этот орешек, — посоветовал Костров.

— Убрать? — переспросил Тимофеев. — Всему свое время… — Тимофеев не хотел рисковать своими людьми.

А Саша с нетерпением ждал, но так и не дождался. Разговор о его одноклассниках в городе и особенно о Наташе Ковалевой снова не состоялся. Но, очевидно, Тимофеев запомнил все. Уже в сумерках он остановил Сашу возле землянки.

— Я думал о твоих дружках в Лихвине. Надо их использовать в городе. Там они больше пользы принесут.

— А Наташа Ковалева? — нетерпеливо переспросил Саша.

— Думал я и о Наташе. — Голос у Тимофеева звучал мягко. — С Наташей сложнее… Брать ее к себе в лагерь преждевременно, да и, пожалуй, нельзя… Потом ты поймешь, почему нельзя. — Тимофеев положил руку нa плечо Саши. — О ней ты не беспокойся! Пока она живет у своего дяди-полицая, — Тимофеев особенно выделил последнее слово, — опасность ей не грозит… Скорее ему… Да и не такая она приметная для немцев, чтобы обращать на себя внимание… Дадим и ей дело…